— При первой же возможности, — Лещинский поцеловал Тане руку.
— Я помолюсь за вас. И за вас, Косточка, тоже.
— Хорошая ты девка, Татьяна. Просватал бы, да некогда. Не поминай лихом. А на молитвы времени не трать — в рай меня не возьмут, а в аду чертей и без меня полным-полно.
— До свидания, Косточка.
— Прощай, Татьяна, прощай.
Девушка протянула сложенный квадратиком листок, Петухов, избегая пытливого взгляда Лещинского, спрятал его в карман. Взревел мотор, автомобиль развернулся, покатился по обледеневшей дороге и растаял в ночи.
XXI
СКВОЗЬ ЛЕДЯНУЮ МГЛУ
Истекала третья неделя пути. Шли ночью, днем отлеживались в оврагах, отсыпались в рощах. Питались скудно, продукты экономили. Пайки распределял Данченко, проявляя чудовищное скопидомство. На этой почве между ним и Петуховым вспыхивали споры. Костя требовал увеличить рацион, старшина отказывался. Лещинский в дискуссиях на продовольственную тему участия не принимал, лишения переносил безропотно. Говорухин, в душе горячо поддерживая Петухова, вслух, однако, не высказывался — командиру виднее. Когда жалкая пайка снова была уменьшена и Петухов атаковал Данченко с удвоенной энергией, старшину неожиданно поддержал Лещинский.
— С покупкой продуктов надо повременить. Контакты с лавочниками, крестьянами нежелательны, да и денег у меня осталось мало, а конца путешествия не видно.
— Денежки пожалел? — съязвил Петухов.
Лещинский был ему физически неприятен, скользкий тип.
— Ваш выпад оставлю без внимания, отвечать на булавочные уколы не намерен.
— А идти с нами намерен?
— Смени Говорухина, Петухов, понаблюдай за дорогой, — приказал Данченко.
Ворча, Костя отошел в дальний конец сарая.
— Смена, Пишка. Отдыхай.
— Я не уморился. Глаза, правда, режет, солнышко сегодня злое. Опять же снег блестит. А дорога пустая, даже чудно, сколько идем, никого не встретили, вымер, что ли, Китай?
— Думаю, Чен и его друзья нарочно выбрали такой маршрут, чтобы облегчить нам путь. Скорее всего, так.
— Землица тут никудышная, Кинстинтин. Солоноватая, пески. А ежели земля не родит, кто на ней поселится? С другой стороны, хорошо, что местность пустынная, меньше шансов нарваться на японцев. Станислав Леонидович тоже так считает.
— Ах, он уже Леонидович!
— Что особенного? Ты, Кинстинтин, напрасно его не полюбил, человек как человек, заблудший, правда. Вернется на родину, повинится, может, и срок схлопочет — что ж из того? Отбудет, очистится, станет честно работать.
— На кого?
— Э, Кинстинтин! Уж коль человек решил с нами пойти, стало быть, заграница ему остобрыдла, тянет в родные места. Поживет, пообвыкнется, глядишь, и пользу приносить станет: мужик мозговитый.
— Волк он! Такого не перекуешь, ненависть к советскому строю с молоком матери всосал. Враг врагом и останется, как его ни воспитывай. Не пойму, за каким хреном беляка с собой тащить? Да разве нашего Петра переубедишь? Дуб!
— Не дело говоришь, Кинстинтин. Станислав Леонидович старается, он нам еще не раз сгодится — до границы топать и топать. Рано или поздно жителей встретим, ты, что ли, с ними объясняться станешь? Русский матерок здесь отродясь не слыхивали. Не поймут.
— Ошибаешься, Пиша. Этот язык весь мир знает.
— Веселый ты парень, Кинстинтин. Откуда только такие берутся?
— Изготовляют по особому заказу. И все же на месте командира я бы с Лещинским не связывался. Проведет нас по японским тылам и адью — мы в одну сторону, он в другую. Пусть радуется — врага не отпускать, не перевоспитывать — уничтожать надо. Не время сейчас воспитательной работой заниматься, судьба Родины решается. Я читал у доктора русские газеты. Много всякой чепуховины, но есть и серьезные статьи: про Сталинград. Там идет гигантское сражение, от исхода этой битвы зависит все.
— Не выйдет у Гитлера. Умоют его хорошенько и погонят вспять.
— Конечно, наши фрицам жару в мотню[224] всыплют. Но душа болит.
А на душе у Лещинского ночь. Черная, непроглядная. Марш по пустынным маньчжурским степям отрезвил его — предприятие абсолютно безнадежное, нереальное, просто чудо, что до сих пор беглецы не нарвались на полицию, жандармов или разномастных коллаборационистов. Предателей здесь предостаточно, немало найдется и всяческих прихвостней, желающих выслужиться, угодить оккупантам. Рано или поздно беглецов схватят. Красных пограничников — к стенке, его же замучают на допросах. Однако положение безвыходное, выбирать не приходится, остается ждать.