Лещинский сокрушенно вздохнул.
— Думки тревожат? — участливо осведомился Данченко. — Меня тоже. Прикидываю, как ускорить движение, и никак ничего не придумаю. Податься бы на шоссе, захватить какую-нибудь машину — и вперед.
— Хорошие дороги нам заказаны, на проселочных тоже небезопасно. Дальше станет еще труднее, принимая во внимание политическую обстановку в стране, которую мы с вами вознамерились покинуть. Не только Квантунская армия и различные оккупационные службы, но и иные, не менее враждебные нам формирования буквально кишат в Маньчжоу-Го. Здесь настоящий конгломерат: гоминьдановские войска сражаются с японцами, а при случае — с китайской Красной армией, в их тылах оперируют части маньчжурского императора Пу-И, которые изменчивы, как пена морская, хотя и весьма неплохо вооружены и многочисленны. Чем ближе к границе, тем реальнее встреча с отрядами российских патриотов. Простите, я хотел сказать…
— Я вас понял. Все это для меня не ново, я кадровый пограничник, информация у нас приличная.
— Почему же в таком случае вы, человек военный и достаточно информированный, всерьез верите, что мы достигнем советской границы? Это, извините, абсурд! Рано или поздно нас задержат, второй побег не удастся. На что вы рассчитываете? На извечно русское «авось»? Сработает ли оно на чужбине?
— Мы приняли решение и пересматривать его не будем.
— В вашей твердости и завидном упорстве я нисколько не сомневаюсь, имел возможность в них удостовериться за время нашего… знакомства. От задуманного вы не откажетесь, это ясно как шоколад[225]. Меня занимает другое, волнует, если хотите, — что вы за люди? Почему готовы жертвовать собой, что вами руководит? Я хочу это понять, уяснить для себя. Слепая уверенность в непогрешимости марксизма? Фанатическая преданность советскому строю? Что поддерживало вас, придавало сил, помогло не сломаться, выстоять?
— Станислав…
— Леонидович. Прошу вас, ответьте.
— Станислав Леонидович, значит. Столько времени вместе, пора вас по-человечески называть. Господином — язык не поворачивается, поганое словцо, гражданином слишком официально: наша милиция взяла его на вооружение: «Гражданин, не нарушайте. Гражданин, вы задержаны, пройдемте»…
— Можете называть меня гражданином, в некотором роде я тоже задержанный.
— Ошибаетесь. Мы на равных. Вы свободны и вольны поступать как заблагорассудится. Желаете — возвращайтесь в Харбин. Расстанемся по-хорошему, каждый творец собственного счастья.
— Красивые слова. Допустим, я поверну вспять, а вы мне вдогонку — пулю!
— Здорово все-таки вас оболванили, Станислав Леонидович, если вы о советских людях так думаете! В голове, извините, мусор.
Лещинский не обиделся; интересно, куда клонит Данченко? Похоже, это грубо замаскированная проверка.
— Если я вас правильно понял, я свободен и могу идти куда угодно?
— На все четыре стороны.
— Очень мило. С вашего позволения, я отправлюсь на север.
— И мы туда подадимся.
— Какое редкостное совпадение! Кто бы мог подумать? Значит, идем вместе?
— Настырный вы товарищ, Станислав Леонидович.
— Целеустремленный. Лучше звучит.
— Нехай так…
«Он назвал меня товарищем! Пикантно». Возражать Лещинскому не хотелось — советский командир оговорился.
Поля сменялись перелесками, редкие селения оставались в стороне; их обходили после того, как однажды путников обстреляли с околицы хутора. Данченко предпочитал держаться от населенных пунктов подальше, пока не кончатся продукты, а они таяли с катастрофической быстротой. Стремясь отдалить роковой час, старшина снова урезал паек, отобрал у Говорухина мешок с припасом, который сам же ему доверил. Несправедливо обиженный Пимен негодовал, жаловался Петухову, но командиру не противоречил.
На дневке — отогревались в разворошенном стогу — Петухов глубокомысленно заметил, что зимой голодные люди мерзнут больше, нежели летом. Говорухин согласился. Пограничники долго мусолили эту тему, Данченко, находившийся в карауле снаружи копны, с раздражением прислушивался к нелепому спору.
— Придавите языки! Мне хуже вашего — на морозе сижу. Ваша теория…
— Предлагаю перейти к практике, — сказал Петухов. — Разреши смотаться в деревню, старшина, кое-чем разживусь.
— Бесполезно. Кур японцы давно слопали, сколько лет Китай грабят. Опять же удочки нема.
— Неважно, Петя. Отыщу какого-нибудь захудалого куренка и вернусь с добычей.
— Не стоит, ты и так устал.
— Ерунда. Я свеж как огурчик. Дозволь, старшина, слетаю пулей.
225
«Это ясно, как шоколад на воде» — перевод с французского фразы роттердамского трактирщика, приведенной в «Записках о Голландии 1815 года.» Н. А. Бестужева (1791–1855) опубликованных в 1821 году: «Его присловица, столь приличная трактирщику: c’est claire comme du chocolat a l’eau заставляла меня много смеяться сначала». Позднее использована разными писателями во многих произведениях. —