Поезд, сбавив скорость, едва полз, Говорухин ловко вскарабкался в вагон, протянул руку Лещинскому, следом в вагоне очутился Петухов; старшина ухватился за какую-то скобу, подтянулся, втаскивая тяжелое тело в темное нутро вагона, ударился о какой-то ящик и в сердцах высказался; пограничники, не слыхавшие от Данченко за время службы ничего подобного, расхохотались.
— Ай да Петя! — весело сказал Петухов. — Кто бы мог подумать?!
Проворный Говорухин торопливо обшарил вагон.
— Сено везут. Между тюками щель, там теплее…
— Залезайте, — одобрил Данченко. — Я тут посижу.
— Зашибся, старшина?
— Пустяки. Дверь притворите, открылась на ходу. Охрана заметит.
— Я ее привяжу, — предложил Петухов.
— Чем, Кинстинтин?
— Ремень с тебя сниму…
— А как же я? Штаны докторовы, и так еле держатся. Пузцо у Григория Самойловича как арбуз.
— Для пользы дела без брюк походишь.
— Тебе все хаханьки, Кинстинтин…
— Не бойся, голоштанный, дверь проволокой прикручу.
В ящике целый моток. А то ты останешься без порток. — Петухов повеселел — еще бы, ведь он ехал домой!
Поезд набирал скорость, на поворотах притормаживал, тащился по-черепашьи на перевал, подолгу простаивал на безвестных полустанках. Измученные беглецы спали, зарывшись с головой в мягкое, пахучее сено, не чувствуя холода: на рассвете ударил сильный мороз.
Данченко, вызвавшийся дежурить первым, сменщика не разбудил, простуженный Петухов кашлял, чихал, пусть отдохнет. Глаза старшины слипались… Первым проснулся Говорухин, сладко зевнул.
— Махнулся с Кинстинтином, Петро? Ему после полуночи заступать.
— Вроде того. Глянь в щелку, где мы?
— Сей момент! — Говорухин вьюном проскользнул между тюками. — Поселок какой-то. Домишки чудные, крыши черепичные…
— Фанзы[235].
Разбудив остальных, Данченко приказал всем быть наготове, устроился за тюками напротив двери и положил на колени пистолет. То же сделал и Петухов.
— Как самочувствие, Костя?
— Гвардейский порядок! — Петухов закашлялся, пограничники переглянулись: кашель — враг, простуженного бойца в наряд не посылают.
Поезд замедлил ход, остановился, послышались голоса, негромкие удары по металлу — прошли ремонтные рабочие. Паровоз протяжно загудел, эшелон плавно тронулся.
Миновало двое суток, путники пообвыкли и хоть мерзли отчаянно, но не унывали — поезд шел на север, к границе. Поужинав (ломтик зачерствевшего хлеба, половинка луковицы, маленький початок кукурузы), подсчитывали оставшееся расстояние. После продолжительного спора решили, что преодолена примерно половина пути. Если ничего не случится, через двое суток поезд придет в Уин, оттуда до границы рукой подать. Лещинский заметил, что предстоит самое трудное, — вдоль границы размещены части Квантунской армии.
Возбужденные путники долго не могли уснуть. Поздно ночью старшину разбудил Говорухин.
— Петюшка, вставай скорее! Отцепили нас, в тупик загнали. Самураи по путям шляются.
— История. — Данченко достал пистолет. — Поднимай хлопцев.
Выскользнув из вагона, путники поднялись на сопку и спрятались в кустарнике.
— Путешествие по железной дороге окончено, — прокомментировал Петухов и добавил с сожалением: — Переходим на самый безотказный и дешевый вид транспорта — собственные ноги. Только к комфорту привык — на тебе!
— Пешком надежнее, — утешил Говорухин. — Больно много японцев на станциях вертится.
Хотя с «комфортом» пришлось расстаться, настроение у всех было бодрым, утешали расчеты: осталось двести километров — не расстояние, максимум неделя… День, два уйдет на изучение японских пограничных постов, поиск подходящего участка. И можно переходить границу.
— Хватит ли продуктов? — спросил Петухов, Данченко наморщил лоб.
— Должно хватить. Будем экономить.
— Подтянем ремешки, — поддержал Петухов, словно никогда не пилил старшину за скаредность. — Будем есть поменьше, много кушать вредно. — Петухов закашлялся. — Привязался, проклятый, кхекаю, как дохлый старикашка!
— Возьми мой шарф, завяжешь горло.
— И не подумаю. Я шарфики не признаю — бесполезное украшение. Даже вредное, — болтал растроганный вниманием командира Петухов. — Шарфы одни пижоны носят. В армии они и вовсе ни к чему. В сорок первом под Москвой какие морозы стояли, воздух белый как молоко, сосны трещат, ломаются! А шарфы никто не носил, хотя в посылках их присылали. Валенки — да, полушубок — само собой. Рукавички тоже вещь стоящая, но шарфы… Из-за шарфа, между прочим, Сергей Есенин пострадал.
235
Фанза — китайский крестьянский дом, каменное или саманное жилище на каркасе из деревянных столбов и двускатной крышей из соломы, тростника или черепицы, входная дверь обычно располагается по направлению к ближайшей реке или на юг. —