— Что с ним стряслось? — спросил сонный Говорухин.
— Не с ним. С его возлюбленной Айседорой Дункан. Ехала в открытой машине, а шарф размотался и накрутился на колесо…
Выслушав пространное повествование о печальной судьбе подруги знаменитого поэта, путники заснули, дежурный Петухов поднял воротник куртки, подтянул ремень; сдерживая рвущий грудь кашель, наблюдал за петлявшей внизу дорогой.
Взяли их днем.
Строившие укрепления в сопках саперы оказались глазастыми, заметили в заснеженной лощине темные фигурки. Офицер поднял дежурный взвод, японцы, совершив обходной маневр, подползли и скопом навалились на спящих, захватив их врасплох. Дежурный Говорухин успел выстрелить и упал, сбитый окованным прикладом.
Рванувшись, Петухов боднул японца головой, окровенил ему лицо; Данченко придавили к земле восемь солдат, старшина поднялся, коротким ударом свалил коренастого японца, уложил второго, третий подкатился под ноги, Данченко упал навзничь, ударившись головой о пень; его скрутили сыромятными ремнями, спеленали.
Лещинский ловко выскользнул из цепких вражеских рук, уклонившись от кинувшегося на него со штыком солдата, прорвал редкую цепь. Но не побежал, хотя мог скатиться по склону сопки, нырнуть в овраг — поспешил на помощь спутникам. Ему удалось оттолкнуть японцев, избивавших лежащего на снегу Петухова, но Лещинский был безоружен, и вскоре он уже валялся на земле, кровь заливала лицо, склеивала ноздри, Лещинский кричал, задыхаясь:
— Бейте мерзавцев! Бейте!
Русских втолкнули в барак, Петухов потирал живот, силясь разогнуться, Говорухин, охая, ощупал затылок.
— Крови нет, вроде не прошибли, а болит как с похмелья. Ты целый, Кинстинтин?
— Гвардейцы живучие. В боку колет… Петя, ты как?
— Я толстокожий. Вас сильно покалечили, Станислав Леонидович?
Лещинский воинственно сжал кулаки, глаз затек багровой опухолью, на щеке кровенилась свежая ссадина.
— Разукрасили основательно.
— Он в долгу не остался, — одобрительно сказал Петухов. — Лупцевал самураев по всем правилам. Ты, оказывается, умеешь драться, Стас. Классно действуешь, честное пионерское. А я думал, ты маменькин сыночек.
Лещинский приободрился, и хотя глаз сильно болел, ломило переносицу, но похвала радовала и не казалось странным, что плечом к плечу с недавними недругами он бился со вчерашними союзниками: случившееся закономерно, так и должно быть, коли решено вернуться в Россию. И пограничники не удивились, они успели привыкнуть к переводчику, теперь они одобряли его все, даже постоянно третировавший Лещинского Петухов.
— Ну, хлопцы, синяки да шишки посчитали, займемся делом, — сказал Данченко. — Что думаете о японцах, Станислав Леонидович? К кому нас нелегкая занесла?
— Это инженерные войска. Нас, вероятно, отправят в штаб, скорее всего, в контрразведку. Затем возвратят по принадлежности.
«Значит, снова в Харбин, — подумал Данченко. — Прощай, Родина!» Опыт общения с пленными советскими пограничниками самураи, конечно, учтут. Больше не вырваться.
— Обидно, — сказал Петухов. — Столько прошли, а под конец попались. Но раскисать не будем, подумаем, как отсюда удрать. Соображайте, братцы.
— Стены толстые, на окне решетка, — с досадой констатировал Говорухин. — Попробуем бежать по дороге.
— Интересно, где ихний штаб? Многое зависит от организации охраны, сколько будет конвоиров, на чем повезут. Свяжут или нет.
— Нож отобрали, мерзавцы, — возмущался Лещинский. — Я сломал ноготь, а там пилочка.
— Радуйся, ноготь ты в чьей-то морде оставил.
— Ножик бы сейчас пригодился, — заметил Говорухин.
— Итак, решено: при малейшей возможности бежим, — резюмировал Данченко.
Слова командира успокоили, путники понимали, что терять нечего. Но японцы оказались предусмотрительными, надели на пленников наручники, впихнули в автобус, следом залезли вооруженные солдаты, фасонистый офицер в шинели с обезьяньим воротником сел в кабину; впереди автобуса, щетинясь стволами спаренного тяжелого пулемета, стоял бронированный гусеничный вездеход.
— Ехать часа четыре, — шепнул Лещинский, подслушавший разговоры конвойных.
— Времени достаточно. Только ции клятые кайданы[236]… — Данченко шевельнул скованными руками.
Конец, думали пленники, побег не удастся, расправа последует незамедлительно. Хорошо, если сразу расстреляют, а коли начнут пытать! В отличие от спутников, Лещинский представлял предстоящее довольно смутно, пограничники, в полной мере испытавшие жестокость японских тюремщиков, надеждами не тешились.