— Вполне. Если подтвердите сказанное документально.
Китаец достал из кармана гимнастерки плотный листок рисовой бумаги, улыбнулся: все равно не поймете. Данченко сделал знак Лещинскому, тот прочитал удостоверение, вернул китайцу.
— Утверждение этого человека соответствует истине.
— Слава богу, свои…
Данченко подробно поведал об одиссее пограничников, китаец слушал внимательно, не перебивая. Вопросов не задавал. Давно остыл рис с кусочками мяса, облитый острым соусом, проворный ординарец дважды подогревал чай, пришли и молча сели поодаль пятеро командиров, а Данченко все говорил. Наконец сутуловатый комбат, мягко прервав старшину, предложил поужинать. Данченко отказался — хотел выложить все. Он вспоминал все новые подробности, стараясь ничего не упустить, но, несмотря на обилие перечисляемых и характеризуемых событий и фактов, рассказал лишь о тех, что происходили по эту сторону границы, о службе на заставе словом не обмолвился. Ничего не рассказал Данченко и о Лещинском.
А переводчик ждал этого с тревогой, нарастающим потаенным страхом. Коммунисты, независимо от расовой принадлежности, национальности и цвета кожи, — враги, непримиримые противники всего того, что ему близко и дорого, фанатики, готовые на что угодно ради торжества марксистских идей. Чего только не говорилось, не писалось о коммунистах!
В первые дни общения с захваченными пограничниками Лещинский не мог на них смотреть, яро ненавидел представителей враждебного ему строя, носителей чуждой идеологии. Постепенно отношение к пленным изменилось — люди как люди. В определенной степени пограничники от него зависят. Разумеется, переоценка ценностей была вынужденной — круто изменились обстоятельства: власть переменилась, теперь он сам оказался на положении пленного; в общем, они ведут себя прилично. Вот вернутся в свое социалистическое царство, тогда и выпустят когти. Нет, не прозрел Лещинский, не проникся пусть запоздалым уважением к стране, сыном которой являлся, он не понимал советских людей, толком ничего о них не знал, боялся их, но еще больше страшился возмездия обосновавшихся в Китае соотечественников, а также японцев, которым еще вчера столь ревностно служил. У хозяев понятия «сострадание», «жалость» не в чести. Именно это вынудило Лещинского отказаться от побега, выбрать из двух зол меньшее. Почему бы нет, в самом деле? Кровью он не замаран, перед Советским государством виновен лишь в незаконном переходе границы с отрядом Горчакова, где, слава богу, он был лишь в качестве переводчика, и ни в каком ином. Конечно, ответить за это придется, но не расстреляют же его большевики! Отсидит отвешенный большевистской фемидой срок в сибирском концлагере; он молод, выдержит. Освободится, устроится на работу. Будущее, хотя и не просматривалось четко, безнадежно мрачным не казалось. И вот теперь он в руках красных китайцев! Лещинский готовился к самому худшему, к смерти. Но оказаться у китайских коммунистов…
Все, что за долгие годы он слышал о зверствах бело-китайцев, развязавших конфликт на КВЖД, полубандитских формирований японской марионетки Пу-И, хунхузов, Лещинский механически перенес на тех, к кому угодил в плен. Со своими единомышленниками красные хоть и не похристосовались[238], но как-нибудь поладят. А с ним разговор короткий: оккупантам прислуживал? Становись к стенке!
Слушая рассказ Данченко, Лещинский с ужасом ждал, что пограничник вот-вот скажет о нем, и незаметно обмахивался мелкими крестиками: спаси и сохрани, спаси и сохрани. Не меньше волновался и Данченко, инстинктивно сознавая, что говорить о Лещинском не следует. Неизвестно, что будет, если китайцы узнают правду. Однако обманывать китайских товарищей нельзя. Как же быть? Старшина омывался липким потом. Закончив, устало опустился на скамейку.
— Водицы бы…
Потом был ужин — обильный, вкусный, изголодавшихся русских угощали наперебой. Ли Цзян наливал им чай.
— Попробуйте кукурузную кашу — вкусно. Лепешки макайте в мед — вкусно.
— Благодарим за угощение, товарищ командир батальона, — Данченко крепко пожал китайцу руку.
— Зовите меня товарищ Ли Цзян. Мы рады, что смогли быть вам полезными. Сейчас вас проводят в фанзу, отдохнете, встретимся утром. Мы поможем вам, дорогие старшие братья.
Впервые за последние недели русские ночевали в тепле. В просторной фанзе горел камелек; в мягком сумраке слипались глаза. Отягощенные едой, смертельно уставшие, перенервничавшие пограничники повалились на мягкие циновки.
Лещинский нагнулся к Данченко:
238
Похристосоваться — у православных христиан — поцеловаться троекратно, поздравляя с праздником Пасхи. —