Учился Груша на троечки, учителей успокаивал:
— Сойдет. Летчик из меня все равно не получится.
— Почему?
— Носом не вышел. И фамилия не героическая. Летчик Груша, представляете?
Ребята относились к нему неплохо: парень безобидный, девушки же всерьез не принимали. Сочувствие встречал он только у отца, повара единственного в райцентре ресторана. Возвратившись с работы, отец звал сына на кухню, стряпал он всегда сам, жене не доверял это важное дело. Виртуозно шинкуя капусту, наставлял:
— От нашей профессии, сынка, нос не вороти, самая нужная она для народа. Без доктора, инженера просуществовать как-нито можно, а пойди обойдись без нас! Есть всем надо — и рабочим, и наркомам. И не как-нибудь, а вкусно, питательно. Учись, пока я жив, перенимай.
— Не желаю, батя…
— Почему?! Мы — потомственные кулинары, от деда, прадеда. А ты — хвост набок?
Пришлось смириться, а потом даже понравилось: дело не простое, ума требует. Груша присмотрелся, поднаторел, перенял отцовские секреты. Особенно по части плова. Отца научил готовить плов заезжий узбек, плов получался отменный.
— Пилав должен быть рассыпчатый, — наставлял узбек. — Мясо жирный-жирный. А чай чтоб был как поцелуй самый лучший женщин — кирепкий, горячий и сыладкий.
Груша готовил великолепно, когда подавался плов, пограничники дружно гаркали повару благодарность. Груша в такие минуты буквально светился, любил, когда хвалят. Все на заставе одобряли повара, один Петухов скупился на похвалы, зато ехидничал не в меру.
— Балуете вы его, — внушал Костя товарищам. — Поваришка должен пребывать в страхе, смиренном повиновении, иначе на шею сядет, да так, что не спихнешь. Баловать кулинара нельзя.
— Не согласен я, — гудел отделком[36] Седых, ярый борец за справедливость, из-за чего не раз схватывался с товарищами. — Доброе слово работать помогает.
— Возможно. Но наш Груша — тот еще фрукт, я про него наслышан.
— Что ты про меня знаешь? Чего ты такого можешь про меня знать? — с треском распахнув окошко раздаточной, пищал повар.
А Косте только этого и требовалось.
— Ты, оказывается, здесь? Подкинь-ка, братец, добавки. И не волнуйся, пусть море волнуется.
— Болтун, а еще фронтовик! Что ты на фронте делал? Портянки помогал интендантам считать?
Все мог Костя простить, но такое… Плошка, пролетев через стол, с треском врезалась в захлопнутую дверцу.
— Думай, что говоришь, груша недозрелая…
Костя тут же забывал о перепалке, но повар долго не мог успокоиться: вот тип завелся! Настырный, всюду нос сует, всякой дыре — гвоздь, каждого норовит оговорить.
— Ты напрасно третируешь повара, — упрекнул Костю Девушкин. — Не по-товарищески поступаешь.
— Чудак! Груше простительно, он сер, как штаны пожарного. Почему ты шуток не понимаешь?
— Держись в рамках. Ссора на заставе…
— Кто ссорится? Мы душа в душу…
— Это заметно. — Девушкин снял очки. — Невооруженным глазом.
Разговаривали в ленинской комнате, за дальним столом что-то писал старшина, Костя украдкой посматривал в его сторону: от этого товарища ничто не ускользнет, спит, а все видит.
Комсорга поддержал проводник Говорухин.
— Ты, Кинстинтин, к моему Нагану лучше относишься, чем к повару.
— Твой Наган — человек, а Груша — груша.
— Балаболка ты, Кинстинтин.
Не познав настоящей дружбы, а тем более любви, дожил Груша до призыва. В военкомате с уважением оглядывал озабоченных, строгих военных, любовался фасонистым лейтенантом — гимнастерка отглажена, сапоги блестят, смуглую шею оттеняет ослепительный подворотничок. Вот таким бы стать!
Нет, не получится, не с того конца затесан. А если попробовать? Стараться быть дисциплинированным, исполнительным бойцом. Интересно, куда его пошлют, может, в пехоту? Это неплохо, двоюродный брат — пехотинец, хвалит в письмах стрелковые части. А товарищ служит в железнодорожных войсках, тоже, конечно, интересно — железнодорожники есть и на фронте, водят бронепоезда…
Груша постоял в очереди, вошел в комнату, за столом пожилой майор просматривал документы, быстро пропуская остриженных парней.
— Тракторист? Значит, танкист. Колхозный бригадир? В пехоту. Учитель физики? В артиллерию. Вы, Груша?.. Это фамилия такая? В погранвойска.
Груша ушел огорошенный, но, поразмыслив, успокоился: ничего, что не попал на фронт, пограничники всегда на передовой линии. Главное, не учли его профессию — этого Груша опасался более всего.
На заставу он приехал затемно, уважительно поздоровался с часовым. Пограничник дрогнул углом рта: салага! С часовым разговаривать не полагается. В казарме Груша уставился на ражего — под потолок — детину с четырьмя треугольниками в петлицах: ну и бугай!
36
Отделком — отделённый командир — воинское звание в период 1935–1940 годов. В ноябре 1940 года вместо него введено новое звание —