— Тут я полный профан. Ты, Петр, меня потренируй немножко. Неудобно замполиту отставать от других, а не получается. В прошлом году на покосе я чуть ногу себе не отхватил: косарь из меня никудышный.
— Без вас управимся. Вон сколько хлопцев.
— Нет, нет. Ты уж, пожалуйста…
Накануне отъезда начальник заставы изменил свой приказ; утром на пороге гауптвахты вырос Данченко.
— Кончай ночевать, Петухов! Подъем!
Костя не шевельнулся.
— Рано. Мне еще несколько суток париться.
— Будешь исполнять свои обязанности, а…
— Вот здорово! — Боец радостно вскочил.
— А ночевать здесь, — закончил Данченко.
Костя разочарованно вздохнул.
— Вон что! А я-то думал…
— Всего три ночки осталось, — утешил старшина и, желая подбодрить товарища, добавил: — А мы соскучились. Не можем без тебя,
— Так я вам и поверил!
Петухов тяжело переживал случившееся. Он всегда был исправным солдатом — в роте и на заставе, теперь жестоко терзался, понимая, что натворил. Выгонят из армии, а то и посадят. Все на фронте, а он в тюрьме. «Если такое произойдет, — думал Костя, — мне не жить».
Утвердившись в этом решении, он немного приободрился, но все же выглядел подавленным, удрученным. Многие пограничники ему сочувствовали: нервы сдали, не выдержал человек. Даже не выносивший Петухова повар теперь его защищал. Разве могут советские люди спокойно смотреть, как издеваются над беззащитным населением пусть даже чужой страны? Груша поделился своими мыслями с Седых, тот рассердился:
— Ты что?! Одобряешь?! Если так, я сейчас к замполиту пойду, пусть и тебя на губу сажают. В порядке профилактики…
— Ко мне, Петухов?
— Так точно, товарищ старшина. Кобыла расковалась. На левую заднюю.
— Подкуем. И вот что… Голову не вешай…
У Петухова задрожал подбородок. Злорадствует. Ланке небось все подробно доложил, расписал в красках. Веселый. Оно и понятно, праздник на его улице.
Вошел Ржевский, сухо проговорил:
— Можете идти, свободны.
— Ступай на конюшню, — добавил Данченко. — Я зараз.
Боец ушел. Данченко повернулся к замполиту:
— Зачем вы так? Человек убивается…
— Поделом! Пусть почувствует.
— Парень неплохой… Детства в нем еще много.
Ржевский удивился: говорят, Петухов ухаживает за девушкой старшины, и как будто небезуспешно. Помолчав, понимая бестактность вопроса, он все же осведомился — неясностей не терпел:
— Извини, Петр, деликатный вопрос. Петухов за твоей невестой случайно не приударяет?
— Ухаживает.
— Вот как! А ты…
— А что — я?! Светлана сама решит.
Вот те нá! Ржевский ошеломленно уставился на Данченко. Мягкий, добрый Ржевский несколько лет назад проявил редкое упорство, увез первую красавицу института. Пришлось немало вытерпеть, но преодолел все преграды, разогнал всех соперников…
Петухов держал лошадь под уздцы, Данченко сосредоточенно примащивал подкову.
— Кончай, Костя, переживать. Почернел весь, смотреть страшно.
— Не смотрите, — озлился Петухов. Ишь, добряк! Ликует, что человек в дерьме, аж светится. — Не всем быть чистенькими, но чистеньких, конечно, любят.
— Ты про Ланку? — Старшина усердно работал молотком.
— Чего о ней говорить! Небось теперь презирает меня.
— Не думаю. Лана друга в беде не оставит.
Петухов даже узду выпустил, смирная лошадка отгоняла докучливых оводов.
— Если дивчина на это способна, значит, я в ней ошибся, — добавил Данченко.
Горячее чувство признательности к сильному, немногословному человеку охватило Костю, он ощутил себя маленьким, беспомощным и неправым. Хотелось сказать старшине что-то доброе, хорошее, но Костя промолчал. Данченко потрогал теплую подкову, хлопнул лошадь по лоснящемуся крупу.
— Порядок. Теперь не оторвется.
Поужинав, Костя вернулся на конюшню, еще раз вычистил денник, расчесал Буре гриву, подбросил овса. Дневальный Шарафутдинов похвалил:
— Профессионально работаешь, Петухов.
Денник блестел, лошадь постукивала копытами, негромко ржала, скашивая на хозяина выпуклый глаз. Возвращаться в казарму Костя не спешил — во взглядах товарищей ему виделся укор. Шарафутдинов догадался.
— Прячешься здесь, да? Стыдно, да?
Костя поднял на дневального задымленные потаенной грустью глаза.
— Не надо об этом, Рашид.
— Зачем — не надо? Сегодня же с комсоргом поговорю. Ну, виноват ты, очень виноват. А эти гады? Мы к ихним сволочным капиталистическим порядкам непривычные. Шайтан их порядки, ананнес-ке[104]! Я тоже на такое смотреть не могу. Весной увидел — затрясло всего, зубы застучали, клянусь отцом, не вру. Китайца рубили на берегу.
104
Возможный вариант транскрибации довольно грубого узбекского выражения, соответствующего русскому «твою мать!». —