Но так было раньше. Теперь все изменилось коренным образом, это Мохов понял, едва началось форсирование Турги. Чудо спасло его спутников от гибели, а группу от уничтожения. Какие потери! Одному богу известно, сколько людей погибло в стычке с пограничниками, прикрывая переправу; едва удалось оторваться от преследования, уйти. Но советские пограничники не отстанут, словно зверей, будут тропить до тех пор, пока не настигнут, и тогда конец.
— Не нравится мне ваше молчание, Арсений Николаевич, — нарушил паузу Горчаков, он догадывался, что скажет атаман, для этого не нужно быть провидцем, Мохов из тех людей, которые не умеют скрывать свои чувства — бледное лицо, скованное напряжением, озабоченно. — Я знаю, что гложет вас.
— Так уж и гложет?
— Вижу, вижу. Перед вашей очаровательной Анечкой вы еще пыжились, простите, как петух, а теперь… Давайте-ка по-мужски, начистоту, выкладывайте, что у вас за проблема.
Горчаков облегчал положение, помогал Мохову раскрыться, слова его звучали искренне, тон самый дружеский, и это подействовало. Мохов облегченно вздохнул:
— А, была не была! Хлеб-масло ешь, а правду режь! А наша правда, Сергей Александрович, путаная, уж извиняйте, ежели говорю впоперек, против шерсти. Но вы правы, хитрить друг перед дружкой ни к чему.
— Полностью с вами согласен. Пожалуйста, продолжайте, я вас внимательно слушаю.
— Это все — присказка, господин командир. А сказка впереди, и невеселая, сволочь. Жалостная сказка.
— Нельзя ли поконкретнее?
— Отчего нельзя — можно. Давайте ближе к делу. А дело наше, прямо скажу, незавидное, дохлое, истинный бог! Ввязались мы в драчку, а у самих нос расквашен и рожа в юшке..
— Война. Потери естественны.
— Верно. Но слишком велики потери. Старинный полководец не зря сказал: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска»[132].
Горчаков с интересом посмотрел на рослого, широкого в плечах Мохова, похожего на репинского запорожца. С поникших усов атамана капала вода.
— Любопытные рассуждения. Продолжайте.
— Да, потери… Кучка нас осталась… Но главное, конечно, не людишки, основная загвоздка в задании. Ведь насколько я разбираюсь в апельсинах, нам приказано что-то сделать. Причем не где-нибудь, а на советской земле. По-вашему, пограничники этого не понимают? Понимают великолепно. А коли так, они с нас не слезут, не выпустят из виду, вцепятся, как собаки, и зачнут гнать. Наверняка уже гонят… Как же мы задание выполним? Ведь путь нам сейчас указывают не батьки[133], что сюда пихнули, а краснюки. Эти пастухи нас по своей колее, как баранов, погонят да последят, чтобы мы в стороны не прыснули. А нам надо — в заданную точку выходить. Как же задание выполнять? А ежели, упаси господи, мы приказ не сдюжим выполнить, что тогда? Что запоют начальнички в Харбине? Желтомазый капитанишка им рапортишко накатает, уж он нас с вами распишет по всем правилам, обскажет, что, как и почему. Прочитают его каракульки начальнички и сделают нам «кантами». Я, к примеру, кочан на плечах сохранить желаю. Еще сгодится. Вам укорачиваться, наверно, тоже не резон. Аккуратно гутарю[134]?
Горчаков давно понял, к чему клонит атаман, но не перебивал: пусть выскажется. Но как, однако, он убежден в своей правоте! И он действительно прав, по крайней мере в главном. Японская разведка не простит провала операции, отвечать за это придется. Его, Горчакова, возможно, спасут связи, но остальным несдобровать. Впрочем, и ему будет солоно, в лучшем случае прогонят, дальнейшие последствия предугадать невозможно. Не исключено, что какой-нибудь наемный убийца снова кинется на него из-за угла, а странствующего буддистского монаха, чтобы выбить разящий нож, уже не будет.
Но Горчаков взял себя в руки.
— Мы, Арсений Николаевич, на службе. Выполняем поручение некоего ведомства, которое шутить не любит. Приказ нужно выполнить любой ценой. Мы солдаты, атаман! Невыполнение задания, нарушение данных нам инструкций чревато серьезными неприятностями — это, полагаю, вам ясно. Впрочем, напрасно я это говорю, вы человек многоопытный. По-человечески я вас понимаю, мне, между прочим, тоже не легко, но ничего не поделаешь, служба…
132
По легенде эти слова принадлежат эпирскому царю Пирру (III веке до н. э.) после победы над римской армией при Аускуле. Отсюда и выражение «пиррова победа», означающее, что огромные жертвы сделали ее равнозначной поражению.