— Арсений Николаевич велел. Мы под ним ходим…
— Под ним?! Я тебе покажу, сволочь!
— Ты меня не сволочи, набольший[157], я этого не терплю! Что я такого наделал? Ты мне в ножки поклониться должен, я, может, большую беду отвел. Упредил то исть.
— Упредил! На это головной дозор есть. Зачем тебе понадобилось подменять его функции? Отвечай!
— Ничего никому я не подменил. Дозор твой, извиняй на верном слове, — тьфу! Курям на смех! Ну, что косорылые в таких делах смыслят? Им бы грабануть кого, тут они — со всей душой. А тайга обхождение любит, с ней за всяко-просто не можно. Тут нога должна мягче тигровой лапы ступать, чтоб ни один сучок не хряпнул. А мы сызмальства тому обучены.
— Но тебя же могли подстрелить дозорные!
— Куды им! Рядом проехал, а они и не слыхали. И ты, набольший, на меня не шуми, лучше померекай[158], что нам теперича делать, куды подаваться. Ведь там красные, напхнемся[159] на них, враз заворот кровям сделают.
— Сколько их?
— А бог знает. Не считал. На нашу бражку хватит.
— Пулеметы?!
— Стояла парочка, должно, еще имеются.
— Ладно. Ступай.
— Погодь, набольший. Они, надо быть, тронутся скоро. Лошадей вьючат.
— Черт! Куда направляются?
— Господь ведает. Должно, к нам на свиданьице.
— Ступай.
Маеда Сигеру был уже тут как тут, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
— Не хорсё. Очинно не хорсё. Надо, как это… потронуться.
— Поспешим, капитан, поспешим. Придется отклониться от маршрута. Скверно, но ведь есть запасной вариант.
Отряд повернул на юг, стремясь поскорее уйти от опасного соседства. Двигались до ночи, разговоры смолкли, копыта усталых коней мягко опускались в пушистый мох — шли болотом. Горчаков то и дело заглядывал в карту, возился с компасом, выверяя направление, Лещинский мечтал о привале. От верховой езды ныла поясница. Остальные тоже вымотались, устали даже привычные к переходам моховцы.
Атаман обнял Ганну. Слов не нашел, нечего было сказать. Он не знал, что будет дальше, — все неясно, расплывается в тумане. Женщина вздохнула, словно простонала, Мохов поежился: он привычно тянул лямку, но каково ей? Придержав коня, атаман подождал Зотовых, братовья ехали семейно, балагур Венка мечтал вслух:
— С красными, что ли, схлестнуться? Скучища, ажник в сон клонит.
— Типун тебе на язык! — взъярился Савка. — Мелет помело. Напхнешься на пограничников, они те душу вынут.
— Хуже смерти ничего не будет.
— Цыц. Нету больше об этом разговоров! — шумнул на них Ефрем. — Николаевич, мне бы слово сказать…
— Говори.
— Отъедем в сторонку.
Съехав с тропы, спешились, пропустив Окупцова с Волосатовым; кат устало горбился в седле. Проехали хунхузы. Безносый оглянулся. Ефрем сплюнул:
— Страхолютик! Ишь, бельма выкатил!
Замыкавший колонну Лахно прошипел:
— Ну! Чего стали?
— Тебя не спросили, — огрызнулся Мохов. — Проезжай, чего уставился?
— Виноват, господин атаман. В темноте не разглядишь. Ночью все кошки серы. Не заблукайтесь[160], темнотища, прости господи. — Лахно подхлестнул коня.
Ефрем угрюмо засопел:
— Пса бешаной. Чуть не по его — так и плетью.
— Службу несет…
— Ретив больно. Пульки, они и сзади востры…
— Но, но! Не балуй!
— Господин атаман, Арсений Николаевич. Ты нашенский, кривить душой не стану. Серчай не серчай, только муторно мне. Думка-паскудина башку так и сверлит. Кумекаю я дурным своим разумом, как бы нам коммуняки кантами не устроили. В тайге, может, они нас не настигнут, на крайний случай и утечь можно, тайга-матушка укроет. А в обрат пойдем, порешат. Пулеметами посекут. Турга по осени широкая, покель переправимся — перестреляют.
— Тогда пой отходную, вели братьям могилу копать. Похороним чин чином по православному. Волосатов молитву прочитает.
— Не смеись, Николаич, я серьезно. И черт дернул ввязаться в это заделье — сидели бы сейчас в родной избе. Эх!
— Да, дома хорошо, — подтрунивал Мохов. — Опять же женка рядом. И малец у тебя геройский.
— Не надо, Николаич…
— Геройский, да не в батьку. Батька жалкует[161], что за женину юбку не удержался. Удивил ты меня, Ефрем. Обрадовал — лучше некуда. Самый надежный соратник, столько походов сделали — и на тебе, рассопливился. А ведь ты бумагу подписывал, обещал верно служить. Клятву, значит, нарушаешь?
— Обещался, твоя правда, Николаич. Только рушить клятву не стану, дал, стал быть, выполняй, язви ее! Аккуратно толкую? Из шкуры выползу, а веленое сделаю. Обещался же. Но уж в другой раз — уволь. Ни калачом ржаным, ни пряником медовым не заманишь. Хоть золотишко сули, хоть к стенке станови — не пойду. Навоевался вдосыт!