Горчаков передал таблетки Ганне.
Женщина опустилась на колени, накрыла ладонью пылающий лоб раненого.
— Выпей, миленький. Полегшает.
— Как бы не так! — шепнул Мохов Ефрему. — Гангрена намертво когтит, сволочь.
— Спытаем, — просипел Ефрем. — Выхода нету.
Вскоре Венке и впрямь стало лучше.
— Пожевать чего не найдется? На порожний желудок помирать скучно.
— Видите, — сказал Горчакову Сигеру. — Уже хорсё. Очинно хорсё.
Горчаков отвернулся — он неплохо изучил своих хозяев. Вечером Господин Хо, расположившийся на ночлег поблизости, убедившись, что его не подслушивают, шепнул:
— Напрасно господин доверился своему высокопоставленному другу — раненый не доживет до рассвета.
— Вы полагаете?
— Уверен. Этот яд сперва возбуждает, глушит боль, затем наступает резкое ухудшение, и душа отлетает в обитель вечного блаженства. Тибетские ламы — великие кудесники, им ведомы тысячи способов изготовления яда. Тысячи! А результат один.
— Позвольте, позвольте! Значит, я собственноручно умертвил человека?
— Боюсь, что так.
— Убийство! Моими руками. Боже, какая подлость!
— Все мы здесь действуем на пользу другим… Не терзайтесь, господин. Везти беспомощного невозможно, вы это понимаете.
Звякнуло о камень железо, в зыбком тумане маячили неясные тени. Горчаков с хрустом потянулся, встал; Ефрем Зыков споро орудовал лопаткой, Савелий курил самокрутку. Завидев Горчакова, затоптал окурок.
— Брательника прибираем, вишь… Домовину бы, да нешто ее сколотишь?
— Конечно. Гвоздей ведь нет.
— На шута гвоздье? На шипе можно приладить, да время не указывает. Полежи, братень, и так до Страшного суда. Лапок еловых настелю, чтоб помягче…
Венка лежал навзничь, лицо умиротворенное. Зыковы поклонились брату до земли, Ганна всхлипнула, Мохов оттер ее плечом.
— Ну, бывай, Веньямин. Земля тебе пухом лебяжьим.
Могилу завалили камнями, Ефрем приволок обломок скалы, поднатужась, взгромоздил на холмик.
— Теперь не достанет.
— Кто?! — не понял Лещинский.
— Зверь. Кто же еще?!
Направляющим поехал Лахно, Волосатов и Окупцов тащились позади. Невыспавшийся кат то и дело оглядывался, Окупцов ворчал:
— Чего елозишь? Чиряк нажил или боишься, Венка догонит?
— Заткнись, боров бессовестный! Неладно вышло, дюже неладно, с того и беспокоюсь.
— Чего ладного — такого парня потеряли!
— Не в том суть, деревня! Глаза упокойнику не закрыли.[164] Ох, беда, беда…
— Подумаешь, глаза… Что ж из того?
— Неужто не знаешь? Мертвяк покоя не обрящет, восстанет из могилы, по тайге учнет бродить, успокоения искать.
— Че-го?! Ох-ха-ха! Дурак же ты, Волосан. Ну и долдон[165]!
— Не ржи, не ржи, пошто ощерился? Клыки кабаньи выставил, хряк толсторожий!
— Ой, сказанул! Ой, не могу…
— Эй, вы! — цыкнула Ганна. — Могила не остыла, а они регочут, жеребцы стоялые!
Окупцов зажал рот рукой, запыхтел, жирные, в рыжей щетине щеки тряслись:
— Волосан, а Волосан! А ты своим крестникам глаза закрывал? Эн их у тебя сколько! Ежели все восстанут да скопом навалятся — в куски порвут. Ну, че хлебало раззявил, как лосось на мели? Сказывай, закрывал глаза аль нет?
— Не утруждался. Нечего было закрывать тем, какие ко мне попадались.
— О!
— А ты как думал?! Из моей горсти не высигнешь[166], так-то.
Ехали молча. В полдень на привале Горчаков поглядел на компас, проверил направление по карте и в ярости захлопнул планшетку.
— Дерьмо и дерьмо!
Сигеру он застал за странным занятием — тот отрешенно что-то бормотал, похоже, молился. Горчаков покашлял, японец обернулся.
— Извините. Рюбрю побыть наедине с природой. Отдыхаю. Обретаю душевное равновесие.
— К сожалению, придется вас потревожить, капитан. Позвольте осведомиться: куда мы идем?
Японец насторожился, перешел на английский:
— Пожалуйста, сформулируйте вопрос точнее? Что вы имеете в виду?
— Не понимаете?! Извольте, объясню, хотя полагаю, что это не требуется. Вы карту сегодня смотрели?
— С вашего позволения — да.
— Вам известно, что мы давно отклонились от запасного маршрута, петляем, мечемся по тайге, чтобы уйти от пограничников?
— А вас устраивает свидание с ними?!
— Шутки в сторону, капитан! Люди выбились из сил, продовольствие и боеприпасы на исходе, мы утратили инициативу. В сложившихся условиях поставленную задачу выполнить невозможно. Мы превратились в зверей, преследуемых загонщиками, и рано или поздно угодим в силки.
164
Бытует поверье, что открытый глаз умершего может забрать с собой душу ещё одного человека. Ещё закрытие очей умершего предотвращает возвращение души в мёртвое тело и превращение в демона. —