— Боже, неужто ты так жесток? — еле слышно прошептал он. — Ведь мне казалось, что я уже спас его.
— Старик, что случилось? Отчего ты дрожишь? — спросил Фулнер, приближаясь к нему.
— Варяг, недавно в этой комнате я был слишком самонадеян и непочтителен с Богом. И Небо тут же поставило меня на место, напомнив, что я всего лишь простой смертный. Твой товарищ мёртв, мне нечего здесь больше делать. Прощай.
Сгорбившись и по-старчески шаркая ногами, лекарь покинул комнату. Через несколько минут это сделал и Фулнер. Первый встреченный во дворе замка дружинник указал ему воеводский дом, где после отъезда Любена обитал Борис. Воевода встретил викинга, сидя за ломившимся от еды и питья столом, в руке у него был кубок вина. Не отвечая на вопросительный взгляд Бориса, Фулнер подошёл к столу, вырвал из руки воеводы кубок, положил в освободившуюся ладонь обрубок золотого диргема[45].
— Воевода, вторая часть этой монеты у тебя. Поскольку моя больше, приказываю я. Но прежде ты выслушаешь то, что я расскажу...
И Фулнер посвятил Бориса в историю своих последних приключений, начиная от утреннего нападения на русского сотника и кончая последовавшей несколько минут назад его смертью.
— Я не могу покинуть замок, поэтому к моим легионерам гонца пошлёшь ты. Гонец вручит центурионам мою часть диргема и именем спафария Василия прикажет немедленно собрать расположенные вокруг замка дозоры и секреты воедино. С восходом солнца обе центурии должны поджидать кмета Младана на дороге к Острой скале. Если его не будет, им надлежит к полудню перенести засаду на тропу, ведущую от замка к Чёрному перевалу. Пусть гонец под страхом смертной казни напомнит центурионам, что болгарский кмет нужен спафарию живым и невредимым. Выполняй, воевода...
9
Ольга хорошо знала Рогдая и не ошиблась — тот прискакал в Киев и появился перед ней в полдень следующего дня. Осунувшееся лицо, ввалившиеся глаза, серые от покрывшего их слоя пыли обычно чёрные усы — таким предстал перед Ольгой тысяцкий, от известий которого сейчас в её судьбе очень многое зависело.
— Великая княгиня, я уже знаю, что чёрная весть с днепровского порубежья достигла тебя и Киева, — с трудом сдерживая возбуждение, начал Рогдай. — Стольный град в тревоге, градские воеводы вооружают и обучают ополченцев, смерды из окрестных селений везут в Киев припасы. Великая княгиня, я торопился, чтобы успокоить тебя и горожан — вторжения ромеев на Русскую землю не будет. Не будет, — ещё раз повторил Рогдай и для убедительности своих слов несколько раз качнул головой из стороны в сторону.
По душе Ольги сразу будто скребанули острыми когтями кошки, однако она выдавила на лице улыбку.
— Благодарю за приятную новость, тысяцкий. Рада ей, однако... Не обольщаешься ли ты сам и не рано ли вселяешь надежду в сердца готовящихся к защите родного града киевлян? — ласково спросила она, направляясь к столу, на котором стояли кубки, корчаги и кувшины со всевозможными напитками.
— Понимаю твою тревогу за Русь и разделяю твои сомнения, великая княгиня. В отсутствие мужа за всё на Руси ответствуешь ты, а потому в твоей душе не должно быть места ни излишней доверчивости, ни чрезмерному благодушию. Понимаю всё это, однако как воевода всего степного порубежья заявляю: ромейское нашествие Руси не грозит.
— Верю тебе, Рогдай, верю, — сказала Ольга, переходя с официального тона на дружеский, который до сих пор сохранился между Игорем и его бывшими друзьями детства и которого иногда, подражая мужу, придерживалась Ольга в общении с Микулой, Олегом и Рогдаем. — Обо всём расскажешь мне чуть позже, а пока утоли жажду и присядь с дороги. Садись, не бойся, — указала она глазами тысяцкому на одно из обитых дорогой аксамитовой тканью кресел, заметив, с какой опаской посматривает покрытый с ног до головы пылью тысяцкий на окружавшие его предметы роскошной обстановки.
Пока тысяцкий снимал плащ, шлем и усаживался в кресло, Ольга налила ему из кувшина медового кваса, протянула наполненный до краёв кубок.
— Испей, Рогдаюшка. Переведи с дороги дух, успокойся и рассказывай, с чем прискакал. И не торопись, не торопись. Это ожидание дурной вести гложет сердце, а хорошая весть может и подождать. Ещё налить? — спросила она, когда тысяцкий жадно опустошил кубок.