Я – ничто, кроме жуткой, сметающей всё тишины,
В катакомбах которой теряются сказки и сны.
О мою темноту разбивается солнечный свет.
Я – ничто. Надо мною не властно течение лет.
И пока всё вокруг обращается в пепел и лёд,
Что других убивает, меня никогда не убьёт:
Мой творец в этом мире был груб и живое не чтил…
Я – ничто, кроме камня. А камни бессмертны… Почти.
(Наугад блуждая в саду камней, мы видны как в зеркале, но – кривом… Потому в тебе, потому во мне – только память, более – ничего…)
Высекай на камне за слогом слог,
Поднимая вихри себя внутри —
И волну молчания между строк
Небо эхом космоса повторит,
И всё то, что жгло и сбивало влёт,
Рассыпаясь в образы и стихи
Этот мир c поверхности не сотрёт
Ни одной из созданных им стихий…
А когда он вступит в свои права
И закроет солнце его рука —
Всё умрёт…
…останутся лишь слова,
Потому что выбиты на века.
В этой книге все буквы как буквы и только Юс
Идеален настолько, что я за него боюсь:
Эфемерней на слух и причудливее на вид —
На сравнении с ним рассыпается алфавит
И ни этим, ни тем не похожий ни на кого,
Он как будто бы есть и как будто бы нет его.
Он – сакральное нечто на ткани банальных тем —
Не посмотришь на свет, не нащупаешь в темноте,
Ни у Бога в горсти, ни у дьявола не в чести…
Умудрился прочесть – попытайся перевести,
Но не думай стереть и по-новому начертать:
Ставлю всё к одному – не получится ничерта.
И за тем, в чём скрываешься ты от всего и всех,
Понадеявшись, что он не помнит тебя совсем
Вдруг закроешь страницу, что россыпью строк пуста
И увидишь его на другой стороне листа…
Неизменно неузнаваем —
Не придуманный, не живой —
Тот, Чьё Имя Не Называем,
Всюду следует за тобой.
Так бесплотен и безутешен,
Так фатально неисправим
В этом мире он, что замешан
На печали и на крови,
В этом мире пустом и круглом,
За который твой образ вбит
На правах чужеродной буквы,
Попирающей алфавит.
Попытаешься разминуться
И рассыпаться в миражи —
Осторожно руки коснутся
Тонких пальцев его ножи
И тебя, в ком душа живая
Потеряла затменьям счёт,
Тот, Чьё Имя Не Называем,
Безымянною наречёт.
Тяжело и отрешённо,
Со свинцовым небом вровень,
Птицы бились о решётки
До последней капли крови
У открытой настежь двери
Между будущим и давним
И без сил, теряя перья,
Камнем падали на камни…
А в лиловой мутной пене
Птичий бог за краем где-то
Собирал сетями тени
Не доживших до рассвета.
Изменчиво тянется жизни кривая
Доверчивых странников видом пугая
Отчаянно движутся мёртвой аллеей
Печальные призраки мела белее[1]
Те пророки с глиняной головой,
Что тебя любили как никого,
Выжигая в линиях на руке,
Что твоё призвание – быть никем,
Что на этом свете, как и на том,
Ты для всех не более, чем – никто,
Уводили вглубь по чужим следам
Каждый раз куда-то как никуда,
Повторяя: «Здесь, в ледяной воде,
Ты себя почувствуешь как нигде»,
Зная: всё, что отдано холодам
Из нигде не вырвется никогда…
И теперь не в мире, не мира вне
На своей несолнечной стороне
С говорящим вороном на плече
Ты живёшь не больше, чем низачем…
Но зато уже ни одной из сил
Не убить тебя… и не воскресить.
И, вроде, Изумрудный город
Был даже благосклонен к нам:
«Он обещал златые горы
И реки полные вина».
И нам «прекрасное далёко»,
Казалось, нужно позарез:
Мы шли «без страха и упрёка»,
Без компаса и карты без…
Но, чем сильнее цель манила,
Тем более сгущалась тьма…
Нам (как обычно) не хватило
Отваги, сердца и ума.
«Храни меня мой талисман»
(А.С. Пушкин)
На чёрном – алая тесьма
Как Роза на Кресте —
Мой оберег, мой талисман
От этих и от тех:
От жизни их, от смерти их —
От чистого листа…
От всех и вся, от них самих —
От Розы и Креста
Когда летят комет огни
В стеклянную броню…
И пусть меня он не хранил,