— Брат, прошу: не вспоминай о прошлом.
Гакон, тихонько последовавший за отцом, поднял на Гарольда свои задумчивые, грустные глаза; когда же тот удалился, он сказал Свену робким голосом:
— Он один всегда добр и сострадателен к тебе и ко мне.
— А ты, когда меня не будет, привяжись к нему и люби его, как твой отец, Гакон, — ответил Свен, с любовью поглаживая темные кудри ребенка.
Мальчик вздрогнул и, наклонив голову, прошептал:
— Когда тебя не будет?! Не будет!.. Разве вала[22] и тебе изрекла гибель?.. И отцу и сыну — обоим?
Между тем Гарольд сел в лодку, спущенную для него с борта корабля. Гурт с умоляющим видом взглянул на отца и последовал за братом.
Годвин задумчиво следил глазами за удаляющейся шлюпкой.
— Нет надобности, — проговорил он вслух, хоть и сам с собой, — верить прорицателям или Хильде, когда она предсказывала, еще до нашего изгнания…
Он остановился: гневный голос Тостига прервал его думу.
— Отец! Кровь приливает к сердцу, когда ты припоминаешь предсказания Хильды насчет твоего любимца! — воскликнул молодой человек. — Они и без того посеяли уже немало раздоров в нашем доме. Если мои распри с Гарольдом навели преждевременную седину на твою голову — вини в этом себя!.. Вспомни, как ты, под влиянием этих нелепых предсказаний, сказал нам при нашей первой ребяческой ссоре с твоим любимцем: «Не ссорьтесь с Гарольдом: его братья со временем подчинятся ему!»
— Докажи, что предсказание ложно, — ответил Годвин спокойно. — Умные люди всегда сами создают себе будущность, сами определяют себе жребий. Благоразумие, терпение, труд, мужество — вот звезды, управляющие участью человека!
Тостиг не успел возразить: вблизи раздался плеск весел, и два корабля, принадлежавшие двум сильнейшим вождям, принявшим сторону Годвина, подплыли к борту рунической эски, чтобы узнать результат посольства к королю.
Тостиг кинулся к борту и вскричал громким голосом:
— Король, увлекаясь внушениями безрассудных советников, не желает нас выслушать… Наше дело должно решить оружие!
— Молчи, безумный юноша! — воскликнул Годвин, заскрежетав зубами при буйных криках злобной и негодующей радости, поднявшейся на кораблях после ответа Тостига.
— Да будет проклят тот, кто первый прольет родную кровь! — продолжал Годвин. — Слушай, кровожадный тигр, тщеславный павлин, гордящийся своими пестрыми перьями! Слушай, Тостиг, и трепещи: если ты еще одним словом расширишь пропасть, разделяющую меня с королем, то помни, что как изгнанником ты вступил в Англию, так и выйдешь из нее все тем же изгнанником; ты променяешь графство и поместья на горький хлеб изгнания и на волчью виру![23]
Гордый Тостиг смутился от этих слов отца и молча удалился. Годвин перешел на палубу ближайшего корабля, пытаясь могуществом своего красноречия смирить страсти, возбужденные безрассудной выходкой Тостига.
В то самое время, когда он убеждал негодующих вождей и ратников, в рядах войск, стоявших на берегу, раздался восторженный крик: «Гарольд, наш граф Гарольд!» Годвин посмотрел в ту сторону: королевские полки колебались, переговаривались, и вдруг, уступая какой-то непреодолимой силе, тысячи голосов завопили единодушно: «Гарольд, наш Гарольд!.. Да здравствует наш благородный граф!»
В это время во дворце происходила сцена другого рода. Эдуард вышел из Совета и заперся со Стигандом, имевшим на него громадное влияние именно потому, что он считался ревностным приверженцем норманнов и даже пострадал за слишком явную преданность норманнке Эмме, матери Эдуарда. Никогда еще Эдуард не проявлял такой твердости, как в настоящем случае. Дело шло не только о его государстве, но и о его домашнем спокойствии и счастье; он уже предвидел, что будет принужден, по возвращении могущественного тестя, вернуть свою супругу и отречься от прелестей уединенной жизни; кроме того, его норманнские любимцы будут тотчас же изгнаны, и он снова очутится в обществе ненавистных его сердцу саксов. Доводы Стиганда один за другим разбивались о страшное упрямство Эдуарда, когда вошел Сивард.
— Король и господин, — сказал граф Нортумбрийский, — я уступил в Совете твоей воле — не поддаваться требованиям Годвина, пока он не распустит войск и не покорится суду Витана… Граф прислал мне сказать, что он вверяет мне свою жизнь и честь и будет поступать по моему совету. Я ответил ему словами человека, который не способен обманывать врага или употреблять во зло его доверие.
23
Вирой называлась денежная пеня не только за убийство преступника, но и за выдачу оцененной головы, или даже — за уничтожение вредного животного.