Во всех человеческих взаимоотношениях очень просто обеспечить счастье кому-то одному, но намного труднее обеспечить его обоим. Тюремщик может получать удовольствие от мук заключенного; работодатель может наслаждаться унижением работника; правитель может радоваться тому, что правит подданными сурово; старомодный отец, несомненно, доволен, когда внушает сыну добродетель и хорошие привычки посредством розог. Но это все односторонние, если угодно, удовольствия; для второй стороны ситуация выглядит не слишком-то приемлемой. Мы постепенно начинаем осознавать, что в этих односторонних отношениях есть некая неудовлетворенность, что надлежащие человеческие взаимоотношения должны приносить удовлетворение обеим сторонам. В особенности это касается отношений родителей и детей, а в результате родители сегодня получают меньше удовольствия, чем раньше, зато дети страдают от родительского произвола реже, чем было заведено у предыдущих поколений. Не думаю, что существует какая-либо реальная причина, по которой нынешним родителям «положено» меньше радоваться детям, но очевидно, что сегодня в обществе укрепилось такое мнение. Вдобавок я не вижу каких-то специфических причин, по которым нынешние родители не в состоянии увеличивать долю счастья своих детей. Другое дело, что это, как и большинство равноправных отношений, к которым стремится современный мир, требует известной деликатности и мягкости, известного уважения к другим, то есть всего того, чего отнюдь не поощряет суровость обыденной жизни. Давайте же рассмотрим счастье родительства, сначала с биологической точки зрения, а затем с точки зрения того, каким оно может быть у родителя, обуреваемого чувствами, которые, как мы только что указали, должны распространиться в мире, одержимом стремлением к равноправию.
«Природное» удовольствие от родительства двояко по определению. С одной стороны, налицо ощущение экстернализации своего тела, продления жизни после телесной смерти, возможно, последующей экстернализации и даже относительного бессмертия благодаря зародышевой плазме[84]. С другой стороны, налицо могущественная комбинация власти и нежности. Новорожденное существо беспомощно, само собою возникает желание ему помочь, причем это стремление выражает как любовь родителей к ребенку, так и родительскую жажду власти. Пока младенец воспринимается как беспомощный, привязанность к нему нельзя назвать сугубо бескорыстной, ведь перед нами проявление желания уберечь от невзгод частичку себя самого. Однако уже с первых лет жизни ребенка возникает конфликт между родительским стремлением к власти и заботой о благополучии ребенка, ибо власть до некоторой степени определяется установленным порядком вещей, но крайне желательно, чтобы ребенок как можно скорее научился самостоятельности, а это чрезвычайно неприятно для родителя, привычного к проявлениям своей власти. Отдельные родители остаются в неведении относительно этого конфликта и тиранят детей до тех пор, пока те наконец не взбунтуются. Но иные родители, осознавая конфликт, превращаются в жертв противоречивых эмоций. В этом конфликте родительское счастье растворяется. После всех забот, какими родители окружали ребенка, они вдруг обнаруживают, к своему ужасу и негодованию, что их жертвенность принесла совершенно неожиданные плоды. Они-то хотели вырастить солдата, а вырос пацифист – или наоборот, как в истории с Толстым, растили пацифиста, а отпрыск примкнул к черносотенцам[85].
84
Немецкий зоолог и эволюционист А. Вейсман в 1890-х годах предположил наличие в половых клетках особой «наследственной» («зародышевой») плазмы. Эта гипотеза легла в основу вейсмановской теории неодарвинизма.
85
Так у автора; вероятно, имеется в виду «народность» Л. Толстого, которая европейцу вполне могла показаться агрессивной приверженностью традиции. (Любопытно, что в конце XX столетия то же обвинение по аналогичным основаниям отдельные западные интеллектуалы выдвигали в адрес Д. С. Лихачева, которого называли «отцом русского национализма».) А реальные черносотенцы, как известно, регулярно обрушивались на Толстого с нападками.