На двенадцатый день сентября, когда все наконец было в порядке и задул попутный ветер, герцог, распрощавшись с Матильдой, благословил сына и поднялся на борт «Моры» вместе с сенешалем и виночерпием в сопровождении Рауля, Жильбера Дюфаи, а также своего знаменосца – Ральфа де Тони.
Стоя возле узкого окна дома, в котором она поселилась на берегу, Матильда, напрягая зрение, смотрела, как на мачты медленно поднимаются флаги. Вот на фоне ясного голубого неба засияла богатством цветов освященная эмблема Святого Петра; рядом храбро зареяли на ветру золотые львы Нормандии. Герцогиня сцепила пальцы и глубоко, со всхлипом, вздохнула.
– Якорь поднят! – воскликнул Роберт. – Смотрите, миледи! «Мора» двинулась с места! Видите, как весла окунаются в воду? Ах, если бы я мог оказаться сейчас на ее борту!
Матильда не ответила; «Мора» заскользила вниз по течению под развевающимися флагами; зарифленные паруса[71] на мачтах сверкали малиновым цветом.
– Следующим идет мой дядя Мортен на «Счастливом случае», – продолжал Роберт. – Смотрите, вон виден его штандарт! А это – корабль графа Роберта, а рядом с ним – виконта Авранша. О, как будут завидовать мне Ричард и Рыжий Вильгельм, ведь они пропустили такое зрелище!
Герцогиня по-прежнему хранила молчание; сомнительно, что она вообще слышала сына. Взгляд ее не отрывался от «Моры»; она думала: «Он уплыл. Святая Дева Мария, помоги ему! Помоги!»
Матильда не двигалась до тех пор, пока «Мора» не стала точкой на горизонте. Роберт, стоя на коленях на скамье, которую он подтащил к окну, продолжал болтать без умолку и показывать пальцем, но герцогиня не обращала на него ни малейшего внимания. Она думала о том, как вышить эту сцену на гобелене, чтобы получился настоящий шедевр, достойный ее искусства. Матильда решила, что сама изготовит его, вместе со своими фрейлинами, разумеется, пока они будут прозябать в одиночестве и ожидании в притихшем Руане. Она начала составлять план. Перед ее мысленным взором поплыли яркие образы: вот Гарольд приносит клятву на святых реликвиях в Байе; смерть Исповедника; похороны короля – вот это полотно будет потрясающим, с аббатством с одной стороны, и гробом, который несут восемь человек, – с другой. Мысль ее напряженно заработала, глаза заблестели. Она изобразит и коронацию Гарольда; сейчас герцогиня видела гобелен целиком, как наяву; вот он сидит на троне в центре полотна, а рядом стоит лишенный сана Стиганд и воздевает руки, готовясь благословить его. Для мантии Стиганда понадобятся яркие нитки; она вышьет ее сама, как и лицо Гарольда, а ее фрейлины могут взять себе задний план и трон. Дальше будут видны приготовления Вильгельма ко вторжению; это полотно окажется непростым в работе, с оружием, кольчугами и припасами, которые грузят на корабли; а затем она вышьет сегодняшнее отплытие, выбрав яркие нитки, чтобы показать блеск щитов, голубизну моря и малиновые паруса «Моры». Времени, безусловно, уйдет много, но конечный результат будет стоить затраченных усилий. А если Бог смилостивится над ними, то предстоит вышить еще много полотен: сражение, коронацию – только бы Он смилостивился.
Герцогиня оторвала взгляд от горизонта; взяв Роберта за руку, спокойно сказала:
– Идем, сын мой. Мы сегодня же возвращаемся в Руан; меня там ждет работа.
Стоя на корме «Моры», Рауль смотрел, как тает вдали берег Нормандии. К нему подошел Фитц-Осберн.
– Что ж, наконец-то мы отплыли, – удовлетворенно заметил сенешаль. – Я получил донесение о том, что шкипер боится неблагоприятной погоды, но мне она представляется прекрасной. – Облокотившись о позолоченный поручень, Фитц-Осберн уставился вдаль, на тонкую линию побережья. – Прощай, Нормандия! – шутливо вскричал он.
Рауль содрогнулся.
– Эй, ты замерз, друг мой? – осведомился Фитц-Осберн.
– Нет, – коротко ответил Рауль и отвернулся.
Они плыли на север; к полуночи ветер, постоянно усиливавшийся, перешел в настоящий ураган. Высокие валы перекатывались через палубу, шпангоуты стонали от нагрузки, а полуобнаженные моряки, обливаясь потом и стряхивая с себя соленую воды, начали спускать и брать рифы у парусов. Стараясь перекричать рев ветра, они работали не покладая рук и бесцеремонно отталкивали в сторону высокородных господ, если те путались у них под ногами.
Фитц-Осберн поник, погрузившись в непривычное молчание, и вскоре забился в какой-то темный угол, чтобы уединиться со своей морской болезнью. Д’Альбини поначалу презрительно фыркал в его адрес, но огромный вал, куда выше всех предыдущих, быстро отправил его вслед за сенешалем. Ив, паж герцога, свернулся жалким клубочком на своем тюфяке в каюте и закрыл глаза, чтобы не видеть разбушевавшейся стихии. Услышав, как засмеялся его господин, он содрогнулся, но глаз не открыл, даже в ответ на просьбу герцога.
71
Паруса, взятые на рифы (поперечные завязки, продетые сквозь парус); площадь парусов при этом уменьшена в зависимости от силы ветра. (