Когда Марджи впервые пришла на работу в часах, во время вечернего марафета рядом с нею оказалась Мэри. В надежде произвести впечатление на красу фирмы Марджи посмотрела в зеркало, но увидела в зеленых глазах, встретившихся с ее собственными, лишь нечто вроде презрительной жалости. Удивляться не приходилось! На Мэри, как Марджи теперь заметила, тоже были часы, но с более миниатюрным циферблатом и на золотом браслетике, а не на черном матерчатом ремешке, и перед мытьем рук она их не снимала, словно бы демонстрируя, что для нее подобные вещи ничего не значат.
Марджи задумалась о том, чей бы это мог быть подарок. Мистера Прентисса? При этой мысли она ощутила пронзающую ревность, чем была приятно удивлена. Ей, наверное, предстояло выйти замуж за Фрэнки (если тот позовет, конечно), а что от мистера Прентисса она изредка получала улыбку и доброжелательное слово, так это не давало ей права испытывать к нему романтические чувства. Тем не менее ее чувства к нему были безнадежно романтическими, и она ревновала – с этим ничего нельзя было поделать.
На следующий день мистер Прентисс обратил внимание на часики Марджи.
– Не подскажете ли точное время, мисс Шэннон?
Она совершенно серьезно посмотрела на запястье и сказала, который час. Только потом, подняв глаза и встретив его улыбку, Марджи сообразила, что на стене за его спиной висят большие часы, показывающие самое что ни на есть точное электрическое время.
Наручные часики были первым украшением Марджи и предметом ее гордости. Она надевала их циферблатом на внутреннюю сторону руки, потому что ей нравилось выворачивать запястье, чтобы на них посмотреть. Нравилось видеть одновременно и циферблат, и свою ладонь. Так время казалось более важным и более личным.
Иногда, разглядывая свои часы, Марджи размышляла о том, что время всегда было и всегда будет. Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы и века неумолимо сменяли друг друга до того момента, когда она родилась. Ее появление на свет не нарушило вечного ритма. Не нарушит его и ее смерть. Посмотрев на циферблат, Марджи переводила взгляд на свою левую ладонь и спрашивала себя, кто она такая, какова ее роль в космическом плане рождения, роста и умирания, какая судьба ей уготована.
Да, эти часы очень много значили для Марджи.
Родителям она их не показывала: прятала в сумочку, прежде чем войти в квартиру. Обманщицей она не была. Просто не чувствовала себя готовой рассказать о Фрэнки матери.
Но бесконечно ее молчание длиться не могло. Однажды в среду, после похода в Бушуикский театр, Марджи и Фрэнки задержались в ее подъезде, чтобы немного пообниматься перед прощальным поцелуем. Это был важный вечер – вечер, когда он сделал ей предложение.
– Марджи, я бы хотел подарить тебе кольцо, – такую формулировку он выбрал.
– Такое, какое дарят в честь помолвки? – уточнила Марджи, стараясь не дрожать от волнения.
– Да. Камешек будет небольшой, но…
– Это довольно внезапно.
– Ничего внезапного. Ты ждала, когда я предложу тебе пожениться, и знаешь это.
Фрэнки был прав. Само по себе его предложение не прозвучало неожиданно. Марджи имела в виду другое: ей требовалось время, чтобы принять решение. Встречаться с Фрэнки было хорошо, но замужество…
– Не знаю, – заколебалась она.
– Ты же любишь меня, разве нет?
Казалось бы, проще всего было ответить «да», но что-то мешало Марджи произнести это слово.
– Конечно, – проговорила она с несколько излишним нажимом.
– Ну и все тогда. Давай поженимся поскорее.
– Поскорее? – Мысль о том, чтобы действительно стать женой Фрэнки, повергла Марджи в подобие паники.
– А почему нет? Рано или поздно мы все равно поженимся, так, по-моему, лучше пораньше. Через месяц, например.
Он тягуче поцеловал ее. Поцелуй был ей приятен, и она поборола панику, рассудительно сказав самой себе: «Действительно, почему нет? Однажды мне придется выйти замуж, а с Фрэнки мы хорошо ладим. У меня будет свой дом. Конечно, я не чувствую того восторга, о котором пишут в книжках. Но как знать, может, книжки врут? Может, в жизни все и должно быть именно так: тебе просто кто-то нравится, и вы хорошо уживаетесь». Вслух Марджи сказала:
– Месяц – это мало. Надо подыскать квартиру… и мебель. Я должна подготовить вещи… одежду…
– У меня скоплены кое-какие деньги, – сказал Фрэнки, – я все улажу. И комнаты найдем, и обстановку купим у Бэттермена на распродаже. А ты можешь взять на работе отпуск, чтобы собрать платья и всякое такое.
– Но мы должны какое-то время побыть женихом и невестой, прежде чем…
– Терпеть этого не могу! – взорвался Фрэнки. – Когда все знают, что ты встречаешься с девушкой и ждешь, чтобы на ней жениться, начинаются шуточки исподтишка: мол, бьешь ты в гонг или нет. Всем все надо знать.
– Когда девушка выходит замуж слишком поспешно, тоже начинаются разговоры…
– И пускай. Говорить все равно будут – хоть так, хоть этак.
– Чтобы наши имена трижды огласили после воскресной службы, нужно три недели.
– Ладно. Тогда через два месяца, – нетерпеливо уступил Фрэнки.
– Прежде чем назначать дату, нужно познакомить тебя с моими. Не могу же я выйти замуж, им не сказав.
– Я им не понравлюсь.
– Понравишься! А если и нет, это ничего не изменит. Но все-таки они мои родители, и я должна им сказать.
– Понимаю, – сказал Фрэнки. – У меня у самого примерно такие же. Мать раскричится, когда узнает, что ей грозит потерять меня – или мое жалованье. Но я своих стариков просто поставлю перед фактом, понравится им это или нет. – Он обнял Марджи. – Мы имеем право поступать так, как хотим. Если мы счастливы, родители должны за нас радоваться. Правда, вряд ли будут.
– Ох, Фрэнки! – воскликнула Марджи. – Когда подрастут наши дети…
– А ты не торопишься? – улыбнулся он.
– Я серьезно. Когда наша дочка начнет встречаться с мальчиками, давай будем принимать их у себя дома. Чтобы не было, как у нас. А то мы шепчемся по подъездам, будто делаем что-то плохое.
– Будто нам нельзя даже подумать о том, чтобы пожениться, – подхватил Фрэнки.
– Если у меня родится дочь, – произнесла Марджи торжественно, – наш дом, каким бы скромным он ни был, будет предоставлен ей, ее друзья будут моими друзьями. Я постараюсь не забыть, что чувствовала сама в ее возрасте, чтобы понимать, что чувствует она. Это важно – когда, например, злишься на детей, вспоминать, каким ты был в детстве.
– Заметано! – согласился Фрэнки. – И все-таки, Марджи, ты торопишь события. Давай не будем заводить детей, пока не станем на ноги.
Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Зачем же жениться, если ты не думаешь о детях?
– Давай поговорим о них через какое-то время после того, как поженимся. Так что насчет даты?
И опять Марджи, сама не зная почему, ушла от прямого ответа.
– Вот ты хочешь на мне жениться, – сказала она, – а что любишь меня, не говоришь.
– Марджи, я во многих вещах туповат. Например, не могу просто так взять и объявить: «Я тебя люблю!» – как делают на сцене. Я почувствовал бы себя глупо. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Зачем бы я стал с тобой встречаться? Зачем бы вздумал жениться? Послушай, Марджи, я работаю с семнадцати лет. Не пропустил в конторе ни дня, если не считать одного раза, два года назад, когда я поехал смотреть открытие сезона наших «Ловкачей»[21]. У начальства я на хорошем счету, не пью, не околачиваюсь по бильярдным. В церковь хожу аккуратно – то есть достаточно аккуратно для парня моего возраста. С матерью не пререкаюсь. Зарабатываю двадцать два доллара в неделю, и почти двести долларов у меня скоплено в Бушуикском сберегательном банке. А еще, – прибавил Фрэнки, – я никогда не путался с женщинами. Ты первая девушка, с которой у меня что-то серьезное. Для такой, как ты, я, может, и не самая лучшая партия, но и далеко не самая худшая. Как я сказал тебе в тот первый вечер, после танцев, я намерен выбиться в люди.
Итак, он положил перед ней собственную жизнь, убогую и вместе с тем сияющую. Он подарил ей себя, и она была тронута этим подарком, но, в силу странного женского упрямства, все-таки хотела услышать три заветных слова.
– Скажи, что любишь меня, – прошептала она.
– Ты знаешь.
– Скажи!
– Ты нужна мне, Марджи. Я не представляю себе, как можно без тебя жить.
Пришлось довольствоваться этим.
После еще одного долгого поцелуя на сон грядущий она взбежала по ступенькам, такая взволнованная мыслями о замужестве, что забыла спрятать часики. Мать еще не ложилась: сидела и ждала. Когда Марджи сняла пальто, Фло увидела часы. Пришлось все рассказать.
21
«Бруклин Доджерс» (The Brooklin Dodgers – букв. «Бруклинские ловкачи») – бейсбольная команда, в 1957 году переместившаяся из Бруклина в Лос-Анджелес и с тех пор выступающая как «Лос-Анджелес Доджерс».