Одиннадцать часов. Марджи застонала. Делать было нечего и нечего читать. «Вот тако-о-ого»[39] она дочитала вчера и теперь могла бы пойти в библиотеку, чтобы взять новую книжку, но с этим стоило подождать до вечера: Фрэнки любил составлять ей компанию (пролистывал старые номера «Популярной механики», пока она выбирала очередной роман для себя).
С утра, когда встала, Марджи хотела что-то сделать, а теперь не помнила что. Помнила только теплое воодушевление, которое вызвала у нее эта мысль. В тот момент она стояла около кровати. Марджи снова раскрыла кровать, решив помочь своей памяти, воссоздав тогдашние обстоятельства. «Точно! – осенило ее. – Я разложила здесь рубашку Фрэнки. Ну конечно, рубашка! Я хотела, чтобы мне показали, как правильно гладить». Достав из выдвижного ящика ту из двух рубашек, которая была выглажена хуже, Марджи отправилась в китайскую прачечную.
– Чарли, – сказала она (вообще-то китайца звали Синг Фунг Ли, и это было большими буквами написано на витрине, но все звали его Чарли), – Чарли, вы можете погладить это для меня к среде?
Он принялся изучать рубашку так внимательно, как будто его ответ зависел от качества ткани. Потом наконец поднял глаза и, грустно покачав головой, произнес: «Тш! Тш!»
– Не мочь? – спросила Марджи громко, ошибочно полагая, что, разговаривая с китайцами, нужно кричать и коверкать английский язык.
– Да, мимм, – последовал вежливый ответ. – Мочь. Но вы – вы не мочь. Идем. Я показать.
Чарли открыл дверь за прилавком и шагнул в сторону, пропуская Марджи вперед. Она вдруг испугалась. Все детство ее устрашали историями о том, что творят с белыми рабынями в задних комнатах китайских прачечных. Приготовившись в случае нападения отбиваться сумочкой, как смертоносным орудием, Марджи перешагнула порог и тут же устыдилась своих глупых страхов. Две польские матроны усердно трудились: одна кормила воротничками какую-то машину с крутящимися валиками, другая утюжила рубашку на огромной доске.
Китаец встал рядом со второй и так невозмутимо, словно не наблюдал хода времени, дождался, когда она закончит. Тогда он взял выглаженную рубашку и, начальственно кивнув, положил на освободившуюся доску рубашку Марджи. Полька посмотрела сначала на хозяина, потом на клиентку и тоже кивнула. Она поняла: это нужно было погладить незамедлительно.
Марджи отошла вместе с китайцем к длинному гладкому столу, над которым располагались ячейки-приемники разных размеров.
– Вы смотреть, как надо, – сказал он ей.
Он продел в воротничок деревянную запонку, застегнул пуговицы, пропустив вторую, и перевернул рубашку грудью вниз. Потом взял в одной из ячеек кусок картона, положил на спину рубашки и сложил ее: подогнул рукава, подобрал низ и булавками приколол концы к плечам.
Его движения были медленны и точны. Спрятав пальцы, он работал не ими, а костяшками. «Интересно, – подумала Марджи, – все китайцы так делают или только Чарли?» Он достал из другой ячейки тонкую полоску голубой бумаги, перехватил ею рубашку и, лизнув проклеенные концы, соединил их, после чего перевернул рубашку лицевой стороной вверх.
– Идеально! – воскликнула Марджи.
Чарли поклонился. «Дело не в том, как гладишь, а в том, как складываешь», – отметила она про себя.
Полька принесла сорочку Фрэнки – теперь отутюженную профессионально, – и китаец занялся ею: на этот раз его руки мелькали так быстро, что весь процесс складывания выглядел как трюк фокусника. Он преподнес сложенную рубашку Марджи, и она положила ее на сгиб локтя, как букет лилий.
– Это чудесно! Просто чудесно! – восхитилась она и робко спросила: – Сколько с меня?
– Пожалуйста, – ответил Чарли протестующе, подразумевая, что ничего не возьмет.
– Но не могу же я просто так…
– Пожалуйста! – повторил китаец с той же интонацией.
Он дал ей две картонки, две полоски голубой бумаги и бросил в ее ладонь шесть деревянных запонок. Она была обрадована и благодарна. Ей хотелось сделать ему что-то приятное в ответ, и она достала из сумочки десятицентовую монетку в качестве чаевых, но он спрятал руки в широкие рукава и грустно покачал головой:
– Мне было в радость.
Слова, произнесенные безо всякого акцента, вызвали у Марджи шок, который сменился острым смущением. Ей стало стыдно за свою бестактную попытку сунуть Чарли чаевые и за то, что она разговаривала с ним на ломаном английском. Видимо, он коверкал фразы только затем, чтобы оправдывать ожидания людей. Покраснев, Марджи убрала монетку.