1 июля 1901 года вотируется закон о конгрегации. Контрразведку вырывают из-под власти военных. Статистический отдел упраздняется, а его функции передаются Разведывательному бюро, которое контролируется Сюрте Женераль, недаром Сюрте Женераль, уже два года шпионившая за службой разведки, наконец-то добилась своего! Статистический отдел не брезговал ничем; его действия были непристойными, но эффективными; поглотившее его Разведывательное бюро — орган совершенно беспомощный, все ничтожество которого вскоре станет явным. Социалисты призывают новобранцев дезертировать. Форен являет собой новый тип преподавателя в Сен-Сире: «Сначала я вам прочитаю страницу „Разгрома“, а потом мы приступим к изучению бордеро». Да! Это не то кристальное будущее, о котором мечтал Золя!
22 декабря 1900 года, сразу после амнистии, Золя пишет президенту Лубе:
«Я только поэт, только одинокий рассказчик, который незаметно делает свое трудное дело, отдаваясь ему всей душой. Я считал, что истинный гражданин должен испытывать удовлетворение, передавая родине ту работу, которую он добросовестно выполняет по мере своих возможностей. Вот почему я снова отдаю себя целиком своим книгам».
Как не почувствовать грусти в этом признании, которое вскоре затеряется в топоте толпы на Всемирной выставке.
«Всюду — ноги, везде — ноги… Тучи пыли, такой густой, что можно было бы потрогать ее наощупь. Мимо льются плотные неисчислимые потоки людей… Потом эта людская лента со скрежетом докатывается до павильона машин, битком набитого творениями из металла, застывшими в мучительной агонии, грозными махинами, неведомыми чудищами…»
Кому же принадлежит этот Апокалипсис? Он принадлежит Селину, который, еще будучи ребенком, уловил неистовую горячку эпохи, насквозь пропитанной духом коммерции. И эта эпоха замораживает свои грезы накануне агонии. Он произнес эти слова в Медане в 1933 году, добавив к ним еще и такое пророчество:
«Пора отдать высшие почести Эмилю Золя накануне великого, нового разгрома!»
Да, толпы людей, топот ног, гул, пыль, наивные речи, бутафорские страхи, беспочвенный оптимизм и вытянувшаяся, как кишка, Всемирная выставка — все это заглушает Трагедию века и прощальное слово памфлетиста.
— Господин Золя, вы, вероятно, с удовольствием бы процитировали Шварцкоппена на втором процессе в Версале, который так и не состоялся?
— Ну конечно.
— Господин Золя, Шварцкоппен наконец-то разговорился, насколько, конечно, может разговориться начальник шпионской службы. Он утверждал, что германская разведка не знает Дрейфуса, а знает Эстергази.
— Еще в 1896 году, на армейских маневрах в Ангулеме, Шварцкоппен поклялся честным словом офицера швейцарскому полковнику Шове, что Дрейфус невиновен и что ему не хотелось бы попасть в шкуру Дю Пати де Клама. А теперь есть что-нибудь новенькое?
— Спустя много лет Шварцкоппен опубликовал «Записные книжки». Это своего рода воспоминания, правда несколько сокращенные: Шварцкоппен не хотел наносить ущерб своей стране.
— В Англии узнал я прекрасную и в то же время страшную фразу: Right or wrong, my country…[189]
— Да, да, верно. Господин Золя, в сентябре 1894 года Шварцкоппен получил от Эстергази сведения, перечисленные в бордеро. 13 октября предатель передал код и обзор о состоянии французской армии. Он посещает германское посольство два раза в месяц. Однако Шварцкоппен, остерегавшийся шпионов-двойников, заметил: когда Эстергази не мог дать интересной информации, он приносил весьма сомнительные сведения и тем самым поддерживал деловой контакт. В марте 1896 года Шварцкоппен прервал с ним сношения.
— Не хотели ли вы сказать, что Эстергази «надувал» Шварцкоппена? Не хотите ли вы сказать, что он был шпион-двойник, преданный Франции? Да ведь это ложь?
— Конечно, это ложь, господин Золя. Это всего-навсего тезис самого Эстергази, который он выдвинул после разоблачения.
— И это все, что мог сказать Шварцкоппен?
— Нет. Дипломаты презирают шпионов. Господин Мюнстер, посол Германии, был дипломатом. 19 декабря 1898 года он спросил у Шварцкоппена, писал ли он пресловутое «пти-бле», которое компрометировало Эстергази. Шварцкоппен ответил: «Я несколько раз писал Эстергази и, вероятно, „пти-бле“, фигурирующее в следственных досье, исходит от меня»[190]. В 1917 году генерал Шварцкоппен, находясь на русском фронте, тяжело заболел…