Бабушка повернулась к маме:
— До каких лет дожила, а слыхом не слыхала, чтобы человека за неучение к конскому хвосту привязывали да казнили — от вас теперь узнала!
— Ну что особенного от него требуют: бери книгу и занимайся!
— А если не берет и не занимается, так бросить ребенка с обрыва да камнями закидать? — Бабушка глянула на меня. — Что его интересует, то он и читает… Ешь, сынок, ешь…
— Не хочу, остыл…
— Бедному ребенку куска проглотить не дадут, бессердечные, а еще говорят, что мы плохого делаем! Возьми, невестушка, тарелку, подогрей мальчику суп.
Мама подогрела суп, но мне уже не хотелось есть. Бабушка чуть платок на себе не изорвала, так расстроилась.
— Из-за этого и сержусь на вас! Ребенку поесть не дали, напали на бедного, ему теперь и не лезет в горло!.. Возьми и сама теперь угощайся! О господи, иссушили мне дитя, извели его бранью!
Бабушка хватила, конечно, через край — на иссохшего я никак не похож, все поправляюсь и поправляюсь.
— Выйди-ка сюда, — позвал отец маму с веранды. — Дело есть.
— Нет уж, ты иди сюда, — велела ему бабушка. — Войди и объясни, что намерен делать, чем грозишь голодному, изведенному попреками ребенку!..
Отец опустился на стул. Мама тоже. Бабушка стояла. Обе ждали, что скажет отец. Бабушка сгребла стручки фасоли к краю стола и велела:
— Иди во двор, Гио.
Я нехотя вышел, на ходу ткнул Михо в бок — пошли, дескать, выйдем. На лестнице остановил его и сказал:
— Стань и слушай, что соизволят решить, смотри не упусти чего!
— Ладно!
— Как следует слушай!
— Ладно.
— Не задерживайся, под грушей буду ждать.
Эх, какие я планы строил на каникулы! Все лопнуло. И в Манглиси уже не поехать мне к дяде; даже если отпустят родители, сам не поеду — какими глазами буду глядеть на них!
Больше всех бабушка переживает, хоть и заступается за меня. Она все время следила, чтобы я занимался, что бы ни делала по хозяйству, глаз с меня не спускала. Помню, сижу как-то во дворе с учебником в руках. Бабушка пекла в тонэ[13] хлеб и то и дело поглядывала в мою сторону — проверяла, читаю или нет. А я сам следил за ней — как она склоняется над пышущим жаром тонэ и пришлепывает шоти, поправляет съехавший платок… И все повторяет:
— Погоди-ка, придет отец, узнаешь!
— Ну и пускай придет, — ответил я, как всегда.
— Да ты хоть для виду раскрой книгу, неужто людей не совестно? Сколько мне тебя выгораживать перед отцом, сил больше нет! Сколько тебя выручать и спасать, лентяй ты эдакий!
— Учу же, учу!
— Вот проверит тебя отец, увидим, как учишь!
— Спросить отца, так я должен столько знать, сколько он сам знает.
— А то не осилишь, да? — Тут она глянула на дорогу, за плетень, и приметила дядю Габо. — Сынок Габо, поди-ка сюда, — и поманила его рукой.
Дядя Габо остановился.
— Кувшинчик в тень отставь, не закипело б вино! — пошутил он.
— Не беспокойся, и влажный кувшинчик найдется для тебя, и тушинский сыр со свежим хлебом.
Дядя Габо вошел во двор. В руках у него была мотыга, новенькая, с новеньким черенком. Поздоровался с бабушкой и оперся на свою мотыгу.
— Запах-то какой! Из ширакской пшеницы, верно?
— Из тамошней, — подтвердила бабушка. — Другой такой пшеницы нигде не сыщешь, это точно! На, отломи-ка свежего шоти, и вина тебе с сыром вынесу! Благословенный хлеб!
— Это верно, в одном конце деревни пекут, в другом конце дух чуешь и слюнки глотаешь… Так чего ты меня звала? Надо что?
— Ничего мне не надо! Вон Гио никак не заставлю в книгу заглянуть! Не пойму, что его отвратило от книги, чего так не любит учиться? Столько двоек приносит, сын говорит, со счета сбился! И невестка моя из-за него болеет, переживает все, вот и вчера зуб ее мучил.
Дядя Габо рассмеялся.
— Надо ж, у зубного врача! — И обернулся ко мне: — Поди-ка сюда, Гио!
Я отложил книгу, встал.
— Книгу с собой захвати.
Я протянул ему учебник истории.
— Какая это история?
— Всеобщая.
— Какая еще всеобщая? — заинтересовался он.
— Всего мира.
— Молодец! В нашей истории разобрался и в соседние огороды перелез, да? Молодец! Скажи, Гио, — взялся за меня дядя Габо, — сколько стоит эта книга?
Я глянул на обложку.
— Тридцать три копейки.
— Не ошибаешься?
13
Тонэ — большая, высотой больше метра, печь из глины, округлой формы, в которой выпекается хлеб-шоти.