— Инструкция для назревающего прыща, — сказал я себе, когда сбривал щетину над верхней губой. — Первое. Медленно формируй собственную головку. Исключение: если чувствуешь, что, следуя этому указанию, не успеешь выставить себя на всеобщее обозрение раньше шести вечера, отступи от инструкции. Назревшая головка, которую заметили уже утром, сведет на нет все жалкие попытки страдальца поухаживать, рассказать веселый анекдот и так далее. Второе. Вскакивай там, где выдавливание болезненно, то есть под нижней губой, на шее, сбоку (если речь идет о шее, предпочтительнее выбрать то место, которое натирает воротничок рубашки). Третье. Вскакивай не в одиночку, а в компании, рядом с уже имеющимися пустулами (пустулой). Если их нет, возьми за ориентир сетку расширенных сосудов, родинку, пятнышко, любую дурацкую бородавку, — теперь я говорил вслух, хотя и негромко, — все, что поможет создать впечатление, будто какое-то общее кожное заболевание вот-вот прорвет преграды и займет каждый квадратный дюйм кожи, вплоть до корней волос, причем обязательно выбирай для наступления тот день, когда бедолага встречается со своей девушкой.
Заканчивал монолог, я не так громогласно, ибо внутренний голос тихо и отрезвляюще спросил, осознаю ли я, что эта самая штука на подбородке — ужасно забавна…
На кухне, где я стоя пил кофе с поджаренным хлебом и слушал шеф-повара, который рассказывал и показывал, как плохо вчера Рамон занимался уборкой, ничего нового не произошло. Я велел заняться уборкой Дэвиду, а также позаботиться обо всем остальном в ближайшие шесть-восемь часов и вышел, пока что в контору. Оттуда я позвонил Джону Дьюеринксу-Вильямсу в Кембридж. По любому поводу, а не только в связи с сегодняшним делом, в Кембридже я мог обратиться к нему одному, хотя был знаком еще с дюжиной университетских преподавателей (и отнюдь не как с посетителями моего заведения); я бы не решился встретиться ни с одним из студентов середины тридцатых годов из страха наглядно убедиться, сколько с той поры утекло лет, не говоря о том, что не отважился бы их просить о помощи в моем нелепом, по всей видимости, исследовании.
Несмотря на все козни привратника колледжа Святого Матфея я в конце концов связался с Дьюеринксом-Вильямсом, который согласился встретиться со мной в одиннадцать часов. Собравшись было уезжать, я решил предварительно повидаться с Джойс, чтобы сообщить кое-что о планах на день; и тут мне на глаза попалась бухгалтерская книга, куда мы с Джойс и с Дэвидом обычно заносили различные пометки и замечания. Книга была согнута по корешку, и ее левые листы находились под задней обложкой; верхняя часть правого листа почерком Дэвида была заполнена какими-то записями о мясе, а ниже мной собственноручно с бесконечными подробностями была изложена информация (сравнимая по полноте с «curriculum vitae»[4]) о неком лондонском торговце произведениями искусства, который, бросив трубку, сразу же аннулировал заказ, как только я сообщил, что у нас в номерах нет телевизоров. Но все это произошло на прошлой неделе, дней десять назад. Затем начал читать записи, которых, как подумал вначале, прежде не видел, но вскоре понял, что этого быть не могло, ибо я сделал их собственноручно, бог весть в какое время, ночью и, прости господи, в сильном подпитии. Вот они:
«Акцент похож на западноанглийский с примесью ирландского. Голос дурной, искусственный. В движениях что-то неуловимо смешное, будто стоит где-то за стеклом.? воздух неподвижный. Не могу прикоснуться. Не видел, чтобы рука высунулась, было все же что-то похожее на руку
Человеку, который впал, по моей терминологии, в поверхностную алкогольную амнезию, легко напомнить о том, что он временно забыл. При более глубокой потере памяти, вызванной алкоголем, все воспоминания стираются безвозвратно. Произошло именно последнее: я готов был поверить в то, что прошлой ночью беседовал с призраком Томаса Андерхилла, но мне уже никогда не узнать, что же там случилось. Возможно, в следующий раз я постараюсь и справлюсь с ситуацией лучше; у меня предчувствие, что следующего раза не миновать. А если так, мне надо попытаться расшифровать некоторые темные места: что, например, означает «непроницаемость» блуждающих останков Андерхилла, а также — из чего они могли состоять? Мысль, что у него «за головой» укреплена какая-то гигантская серебряная заколка, была беспомощной и странной; я пришел к заключению, что, подобно большинству людей, которые по ночам делают краткие записи, чтобы те сослужили им службу днем, я не удосужился взять на заметку некоторые важные вещи, считая их очевидными и легко запоминающимися. Кроме того, при следующей встрече я смогу выяснить, были ли мои наброски об увиденном и услышанном блестящей попыткой описать неописуемое, или они — прямой результат вызванных алкоголем ошибок в моей ориентации в пространстве. Другие вопросы тоже удастся сразу же снять, например, почему я стал писать на странице, которая уже была использована (чтобы скрыть случившееся от посторонних глаз?), но одновременно оставил книгу открытой именно на этом месте (чтобы самому обратить на нее внимание?). Это объяснение было настолько правдоподобным, что показалось мне маловероятным.