Ивановский особняк сохранился в целости до сих пор. В добротном двухэтажном доме лишь несколько перестроена лестница. Дом стоит на холме, утопает в зелени, но из окон второго этажа открываются широкие просторы. В этом здании Гавриил Семенович смог свободно разместить сотрудников, отвести отдельные комнаты для лабораторной работы.
Так, однако, продолжалось недолго. Внезапно Зайцеву предложили очистить большую часть здания, необходимую якобы под продовольственный склад.
Завезли же в «склад» всего несколько мешков муки и сушеного кишмиша. Все это «продовольствие» не заняло бы и одной комнаты, но мешки намеренно разложили по разным и в отдельной комнате поселили сторожа. Было ясно, что районные власти хотят занять побольше помещений лишь затем, чтобы не отдавать их «чужакам».
С великим трудом восемь человек разместились в четырех комнатушках, оставленных станции. Вести же здесь какую-нибудь работу было совсем немыслимо. Хранить коллекции и обрабатывать материалы приходилось на улице, а осенью, когда начались дожди, — на чердаке. Люка на чердак в доме не было; приходилось из окна второго этажа вылезать на крышу и дальше втискиваться в маленькое слуховое окошко.
В ноябре ударили морозы. Истощенные, не имеющие теплой одежды служащие станции проводили на холодном, продуваемом чердаке по многу часов подряд, рискуя ежедневно подхватить воспаление легких. Между тем большая часть добротного дома находилась под замком.
«Не будет большим ущербом для района, — писали в коллективном письме комиссару земледелия сотрудники станции, — если его продовольственные кишмиш и мука уступят свое место в кладовых собранному нами материалу, который, может быть, пригодится не только для Туркестана, но и для России»[19].
Они работали для будущего Туркестана и всей России.
Но немногие думали о будущем в те времена.
Еще весной 1917 года из-за снижения закупочных цен дехкане значительно сократили посевы хлопчатника. Но и тот урожай, который был выращен, оказалось невозможным сбыть. В ноябре казачий атаман Дутов поднял мятеж против Советской власти в Оренбурге. Оренбургская пробка закупорила единственную артерию, связывавшую Красный Туркестан с Советской Россией.
Правда, весной Дутова выбили из Оренбурга, но связь восстановилась ненадолго: сперва вспыхнул мятеж пленных чехословаков, а затем к Уралу вышел Колчак.
Для Туркестана последствия этих событий были катастрофическими. В 1918 году площади под хлопчатником сократились почти вдесятеро против довоенного уровня и вдвое упала урожайность полей. Остановились хлопкоочистительные заводы. Скопившиеся на них запасы сырца и волокна гнили под открытым небом и либо вместе с навозом вывозились обратно на поля в качестве удобрения, либо шли на растопку печей.
По опустевшим заводским дворам бродили стада одичавших баранов; животные пожирали сотни пудов ценнейших семян и еще больше их втаптывали в грязь.
И в это самое время Зайцев и его сотрудники пытались чего-то добиться от наркомата земледелия и даже писали, «что неисполнение этих вполне законных требований покажет нам пренебрежение как к нашему труду, так и к спасенному и собранному нами материалу и заставит нас совсем отказаться от продолжения работы»[20].
Наивные люди! Чем же мог им помочь нарком земледелия? Власть у наркома ведь была в той обстановке скорее призрачная. Реальной властью располагали местные органы.
В Голодной степи, например, местный Совдеп еще в 1918 году конфисковал большую часть земель и построек опытной станции. Никакие протесты М. М. Бушуева не помогали. Резолюция съезда по опытному делу — тоже. Став наркомом земледелия Туркреспублики, Бушуев так и не сумел отстоять свою станцию. В конце концов он перешел на работу в Москву, где стал впоследствии одним из ведущих специалистов Госплана.
Как же мог Зайцев отстоять ивановское имение, на которое посягал не только районный Совдеп, но и соседний красноармейский поселок?
Бой с поселком был неравным, и, несмотря на героическое сопротивление, Зайцеву пришлось отступить.
Приют он нашел неподалеку, в большом хозяйстве только что образованного Среднеазиатского государственного университета. Здесь ему выделили два маленьких домика и несколько десятин земли.
Перебираться опять пришлось в апреле, и опять высевать семена прямо с повозок, чтобы не потерять сезон.
В 1920 году перенес свои исследования в университетское хозяйство и Евгений Львович Навроцкий, ибо Андижанская станция, так же как и бывшая Ферганская, располагалась в районе, охваченном басмачеством.
Сильно заикающийся и хромой, Навроцкий, по-видимому, стеснялся этих своих недостатков. Он чуждался общества и все силы отдавал селекционной работе.
В Андижане он исследовал множество сортов хлопчатника и убедился в том же, в чем убедился и Зайцев: сортами слишком часто называли пестрые популяции различных форм. Евгений Львович обратил внимание на то, что выход волокна у разных растений одних и тех же «сортов» сильно колеблется. Между тем, если бы удалось повысить его только на пять процентов, это дало бы ежегодную прибавку в 1,5 миллиона пудов волокна (в пересчете на довоенные площади и урожаи).
Из американского сорта «руссель» с усредненным выходом волокна в 31 процент Евгений Львович сумел выделить несколько линий, одна из которых давала 36–37 процентов. В 1917 году Навроцкий передал сорт «русский» на размножение.
Стремительный упадок хлопководства задержал распространение сорта. Евгению Львовичу удалось лишь добиться, чтобы выращенный из его семян сырец поступал на один и тот же завод и не смешивался с сырцом других сортов. Постепенно на заводе скопилось 2 тысячи 700 пудов «русского». Только в конце 1920 года сырец был очищен, в результате чего образовалась тысяча пудов семян. Обеспокоенный судьбой этого материала, Евгений Львович поехал в Андижан.
На обратном пути он заразился сыпняком и едва смог добраться до Ташкента. 1 февраля 1921 года перестало биться сердце тридцатипятилетнего ученого…
Поездка его, однако, принесла свои плоды. Хлопковый комитет Туркестана взял на себя заботу о семенах «Навроцкого» (сорту после смерти оригинатора присвоили его имя). Уже в 1923 году этим сортом была засеяна четвертая часть всех хлопковых площадей в Туркестане, а в последующие годы он занял еще большие площади. Среди зайцевских сортов был один (Ха 508), по своим, свойствам почти не отличавшийся от «Навроцкого». Гавриил Семенович считал нецелесообразным размножать его, поскольку в практику широко входил «навроцкий». Только в конце двадцатых годов, когда была создана по инициативе Зайцева сортоиспытательная сеть во всем Туркестане, выяснилось, что в разных районах «навроцкий» и № 508 ведут себя неодинаково: в некоторых «навроцкий» опережает по урожайности и качеству волокна, в некоторых — уступает. Тогда-то № 508 потеснил «Навроцкого» в ряде районов.
Все это, однако, произошло впоследствии.
Со смертью Евгения Львовича оборвалось недолгое сотрудничество двух единомышленников, двух основателей научной селекции хлопчатника. Зайцев, как никогда прежде, испытывал чувство безысходности и одиночества.
Жизнь оставалась тяжелой.
«Для того чтобы Вы представили условия, в которых мы жили в университетском] имении, — писала через много лет Лидия Владимировна Анне Федоровне Мауэр, — я Вам скажу, что мы на двоих имели одни драные сапоги, и те чужие, одну тужурку и одну шапку, поэтом; в холодное время мог выходить только кто-нибудь один. Сапоги лежали у нас у дверей. В то время купить ничего нельзя было, и эти-то сапоги старые кто-то дал Гавр[иилу] Сем[еновичу] в Намангане, когда он пришел туда босой»[21].
Питались по-прежнему впроголодь. На ужин получали лишь пустые щи из общей столовой и даже ломоть хлеба не могли к ним прибавить. Гавриил Семенович, проводивший целые дни на опытных делянках, по вечерам хотел работать за письменным столом, но от слабости у него кружилась голова.