Выбрать главу

Кирилл сдвинул плечами.

– Отмазка… или не отмазка. Нашенское в основном уступает, согласен. Но все-таки патриоты мы или не патриоты?

Они все смотрели на меня, я ответил нехотя:

– Мы – да. Они – нет.

Андыбин горестно покачал головой.

– Мы, они… Сколько нас? А их сколько?

А Влас вдруг предложил с русской бесшабашной удалью:

– Да хрен с ними!.. Давайте сами споем! А что? Вот споем, и все.

Андыбин оживился, сказал кровожадно:

– «Варяг»!

Снова посмотрели на меня, я перехватил предостерегающий взгляд Юлии, пахнет легким скандалом, сказал успокаивающе:

– Давайте споем, ведь мы в своей пока что стране и на своей земле. И можем петь свои песни. Но не стоит «Варяг» или там «Варшавянку», а то выходит, мы кому-то что-то доказываем. Фиг им, обойдутся! Споем что-нить про любовь, про коней, про женщин…

Жена Власа, имя которой так и не вспомню, сразу сказала:

– А давайте «Ой при лужке, при лужке…»?

Теперь посмотрели на Андыбина, тот кивнул.

– Запевай.

Влас сразу же затянул красивым сильным голосом, Кирилл и остальные подхватили, чуть позже присоединился сам глава семейства, у него могучий баритон, почти бас, я поддержал, как мог, слова помню смутно, что-то про коня, что гулял на воле, красивая песня, про коней все песни красивые, гордые, чуточку разгульные,

Сбоку вроде бы движение, я слегка повернул голову, за соседним столом приличная пара торопливо подозвала официанта. Тот принес счет, с ним расплатились, спешно поднялись, оставив недоеденную рыбу и недопитое вино. Еще одни спешно расплатились и заспешили из помещения, словно мы телепортировались за стол прямо из Китая с атипичной пневмонией.

Андыбин и его сыновья с невестками, увлеченные пением, не замечают, что народ спешно покидает зал. Слишком массово, ну не может всем вот так приспичить домой смотреть «Рабыню Изауру», все дело в нашем пении… в том, что поем по-русски! Народ покидает зал… почему?

Юлия тихонько вздохнула, перестав петь. В темных глазах глубокая грусть, на меня взглянула с сочувствием, как на безнадежно больного. Сволочи, мелькнуло у меня в голове. Или просто тупые трусливые скоты? Ведь удирают потому, чтобы никто не подумал, что они с нами, что они из нашей компании! Что они тоже могут петь русские песни. Или хотя бы слушать.

Из соседнего зала прибежал фотограф, торопливо фотографировал тех, кто поет русское. Чуть позже примчались как на пожар телеоператоры и тоже снимали удивительных людей, что все еще поют по-русски, надо будет такое показать в рубрике «Курьезы». Объектив сдвигался вправо-влево, вверх-вниз, я чувствовал, как в кадре появляются вполне приличные костюмы, добротные туфли, хорошие рубашки и аккуратно повязанные галстуки: как, как могут эти люди петь что-то русское? На русском языке? Или это и есть ужасные русские патриоты? Патриоты, значит – националисты? Националисты, значит – фашисты? Да-да, фашисты. Русские фашисты. Самое страшное, что есть на свете, конечно же, русские фашисты.

Правда, русских фашистов еще никто никогда не видел, но вот они, наверное, они и есть – русские фашисты! А с виду совсем как люди. А по ночам, как известно, кровь еврейских младенцев пьют ведрами.

Кирилл сказал с горьким смехом:

– Ну что, батя, ты все еще хочешь спасать эту страну?

– Не «эту»! – резко сказал Андыбин. – Для меня это все еще Россия, а не «эта страна»!

Кирилл сказал до жути трезвым голосом:

– А для меня… а для меня уже «эта страна». Устал тащить из дерьма. Если им так в дерьме жить нравится, то… пусть?

– А ты? – спросил Андыбин враждебно.

– А я не стану, – ответил Кирилл чужим голосом. – Как там у классика: «Ни слова русского, ни русского лица не встретил…»

Андыбин прогрохотал тяжелым голосом:

– Перестань и думать такое! А то чем породил, тем и убью!

– Да лучше убей, – ответил Кирилл тускло. – Мы как партизаны в чужой стране!.. Батя, чтобы Россию увидеть, надо в самое дальнее село ехать! В тайгу, куда еще эти патлатые не добрались. Да и там, если доберутся, за бутылку водки продадут. Если выбор – жить в дерьме всю жизнь без надежды выбраться, только опускаться все глубже… или же плюнуть на все и уехать куда-нибудь в Швейцарию, то выберу Швейцарию. Спасать надо тех, кто хочет, чтобы его спасли. А тащить из дерьма силой… Нет уж!

Я кивнул Юлии, мы поднялись, я сказал тепло:

– Это все временное. Когда Грибоедов писал свое «…ни слова русского, ни русского лица не встретил», Россия говорила на французском, бредила французским, как до того времени – немецким, если кто слышал о временах бироновщины. Но прошло время – заговорили и запели на русском! Так что наше солнце еще взойдет. Пусть ваш сын, внук и правнук растет крепким и здоровым, а счастливым он будет обязательно! На этом мы прощаемся, нам еще надо успеть в одно место…

Андыбин кивнул, мол, знаем, в какое место, дело молодое, лицо оставалось угрюмым, но уже начинает светлеть. Я подхватил Юлию под локоть, мы покинули почти пустой ресторан.

При повороте ключа зажигания автоматически включилось «Авторадио», салон наполнили звуки «Gothic-3», самой хитовой песни, вот уже третью неделю не покидает верхнюю строчку рейтинга.

По ночной улице прет, как раскаленная лента гигантского прокатного стана, сплошной поток машин. Свет фар дробится на блестящих покрытиях, сверкающем асфальте, металлических столбах. Огни реклам и фонарей заливают город огнем, в то время как сверху нависает страшное черное небо, без звезд и луны.

«Gothic-3» сменился «One Way Ticket», я всегда слушал эту грустную песню с удовольствием, но сейчас вдруг поймал себя на мысли: погоди, а как давно слушал русские? И, кстати, почему едва не сказал: «русские народные»? Или со словом «русские» уже стало ассоциироваться именно «народные», то есть старое, старинное, оставшееся в прошлом? А современное – обязательно не русское? Даже если оно русское, то все равно: если современное, технологичное, то уже не русское. А русское – это вроде индейцев в национальных нарядах и с томагавками.

Юлия поинтересовалась участливо:

– Что-то случилось, шеф?

– Я сейчас не шеф, – напомнил я.

– Ну, босс.

– И не босс, – возразил я. – Я самец, который пригласил в ресторан красивую молодую женщину. Завтра, когда выйдем на работу, то… Черт!

– Что еще?

– Да эти «шеф», «босс»… И вот сейчас пытаюсь вспомнить десяток русских песен, насчитал шесть, а штатовских без запинки назову десятка два. Еще штук сорок вспомню, когда услышу первые такты… Как-то сами заползли, даже не знаю, когда и как.

Она прошептала:

– Борис Борисович, это я испортила вам вечер.

– Почему? – удивился я.

– Не знаю, – призналась она. – Кажется, не будь меня, вы либо не обратили бы внимания…

Она запнулась, я закончил:

– …либо не поехал вовсе, что точнее. Вы правы, Юлия, столько перемен, а я живу как под стеклянным колпаком. Да и то матовым или даже тонированным, как в машине. Ничего не вижу, ничего не слышу, даже ветерка не чувствую. Ветерка перемен.

Яркие огни реклам, вывесок – все или почти все на английском, а какие кириллицей, то всего лишь кириллицей, а так все те же камелоты, морганы, фальстафы, мюнхгаузены, титаники, асгарды, локи, буцефалы…

Изменения нарастают стремительно, но мы настолько в делах и делишках, что все мимо, мимо… Вечером засыпаем в одном мире, а утром выходим уже в другой, изменившийся, но не замечаем: гвоздь в моем сапоге, как сказал Маяковский, кошмарней всех фантазий Гёте!

Не замечаем, что говорим частью на английском, читаем их книги, смотрим их фильмы и больше слушаем, что сказал штатовский президент, чем российский.

Юлия сидела притихшая, то ли грустила слегка, то ли заново переживала вкусные моменты. Я посматривал искоса, стараясь понять, как она себя чувствует. Вечер был хорош, действительно был бы хорош всем, если бы не эпизод с русскими песнями…

Сделать женщину счастливой, вспомнилась расхожая мудрость, очень легко, только дорого. Брехня, я же видел, что Юлия просто счастлива, хотя с ее внешностью и шармом могла бы ежедневно просиживать в лучших ресторанах, ее бы приглашали наперебой.