— Я ухожу отсюда, Вика.
— Ты растревожил мою маму. Она почему-то боится за меня и уже принимала валидол.
— Они все хотят стать между нами. Им наплевать на интеллект, на духовность. Я для них — никто, я даже не кандидат наук.
— Хочешь, я завтра позвоню тебе?
— Завтра может быть поздно.
— Почему?
— Не знаю. Я боюсь себя, я из тех людей, которые, если любят, способны на все. Я просто исчезну. Я уйду в лес. Там все естественно и искренне. Будут охотиться на зверей, а они на меня. Я даже не возьму с собой транзистор. Мне наплевать на мир людей. Зимними вечерами я буду смотреть на луну и думать о тебе…
— Не нужно так, слишком сентиментально, мне захочется плакать.
— Ты все думаешь, что я шучу.
— Это я шучу.
— Проводи меня.
— Нет… Что подумает общество?
— Ты сейчас же вернешься. Я хочу попрощаться с тобой без свидетелей. Иди первая и подожди меня на лестнице.
— Мама права, ты искуситель. Я теряю рядом с тобой волю. Но это уже в последний раз, честное слово. Дай мне тихонько сигарету… Ты меня выкрадешь, правда? Как интересно! А разговоров будет среди знакомых! Викторию украли!.. Ты видишь — я смеюсь, хотя мне хочется плакать. Не знаю почему…
Теперь я сосредоточил все свое внимание на лице, которое становилось все своевольнее. Отвернувшись, поправил его перед стеклом книжного шкафа. Лицо было пластичное, словно размятый в ладонях теплый пластилин, слушалось малейшего прикосновения пальцев, но быстро теряло форму. Вылепив на лице меланхолическую сосредоточенность, я осторожно, словно боялся рассыпаться, направился к директору, Вики в гостиной уже не было. Темно-коричневое платье ее матери виднелось сквозь открытую в комнату дверь. Гости вновь собирались вокруг праздничного стола. Ошеломленный Георгий Васильевич сидел под розовым зонтиком бара, прикрыв глаза ладонью. Я сел рядом. Мне захотелось рассказать директору про Харлана:
— …Мы им пренебрегали. Мы ценим человека только после его смерти, лишь после похорон начинаем понимать, кого мы утратили. Разве не правда? Это была великая личность. Он умел держаться сам перед собой по команде «смирно» и не разрешал себе даже моргнуть, хотя часто стоял на ветру и слезы катились из его глаз. Он пророс из своего полесского Пакуля, как росток прорастает сквозь асфальт. Он всего себя выложил, чтобы пробиться, и уже зеленел над асфальтом, когда злая судьба скосила его. Никто из вас не знает, как безумно он любил Лельку, и пожертвовал ею, отдав этому рахитичному святоше, потому что Лелька только бы мешала ему расти. Я был с Петром в тот вечер, когда он их познакомил. Он тянул водку как воду и где-то в полночь, упав головой на стол, плакал! Он знал, что это уже все, что они, Лелька и Великий Механик, будто созданы друг для друга, он знал это заранее, он все взвесил, но любить так, как Харлан, никто не умел…
Бессильная злоба распирала меня, я хрипло рассмеялся, но сказать все это не успел: ко мне приближался Прагнимак. Я вскочил, намереваясь отступить за кресло, но было уже поздно: жилистая пятерня Прагнимака легла мне на грудь, сжала в тугой узел воротник сорочки и галстук, и бисеринки пота на крутом лбу заместителя директора начали катастрофически быстро приближаться к моим глазам: сила сельского парня еще жила в нем. Серые губы Прагнимака разжались:
— Вовкулак![21]
Я дернулся и, оставив в руке заместителя директора Харланов галстук, почти бегом бросился к двери. В коридоре меня догнала Олена:
— Не сердись, Андрей, сама не знаю, что с ним случилось. Но правда, ты сейчас непохож на себя! На кого же ты похож, боже мой!..
— На волка! — хохотнул я и оскалил зубы.
В ту же минуту распахнулась дверь гостиной, и появился Прагнимак. Я открыл английский замок и вылетел на лестницу. Замок громко щелкнул за моей спиной.
Вика стояла несколькими ступеньками ниже. Я достал Петрову зажигалку и высек огонь.
— Что там за шум? — спросила Вика, прикурив.
— Едва убежал от Прагнимака. Пристал: выпьем да выпьем.
— Он такой гостеприимный. Я люблю у них бывать.
— Гостеприимный, но я не умею много пить.
Мы спустились во двор. Была настоящая воробьиная ночь — ветер катился по крышам домов и влажными глыбами падал в палисадники.
— В такую ночь хорошо сидеть вдвоем на диване и слушать, как за окном шумит ветер, — вслух подумал я.
— Теперь ты будешь уговаривать меня убежать? Но на чем ты меня повезешь? Где кони и медвежья шуба? Вон родное киевское такси. — Мы уже выходили на улицу, зеленый огонек мерцал меж деревьями. — Я не смеюсь, я серьезно сегодня раздумывала: а что, если нам удивить всех и пожениться? Почему ты молчишь?