А вырастут — вспомнят ли?
Уже засыпая, подумала, что не нужна ей особая благодарность от детей, спасибо, если здоровыми и сильными вырастут.
Разбудило Поночивну чирканье кресала о кремень. Задымилась пакля, занялся пучок соломы в печурке, высветлив лицо Антона. В черной раме ночи оно казалось строже и печальнее, чем вчера. Когда вспыхнули дрова, он зажег от них самокрутку.
— Чую, не спишь, девка. Но истопить надо затемно, вишь, утихло все, а днем дым гостей накличет…
— Не привыкла я долго спать.
— И я также.
Чуть не спросила: «А где же ваша семья, почему одни?» Но вовремя язык прикусила. Кто ж теперь про такое спрашивает? Не от добра, ясное дело, калека один живет, да на пепелище.
— Удивляетесь, должно, что я один в этой норе, как волк…
— Ничему теперь не удивляешься, добрый человек.
— Оно так… Гляжу на тебя — молодец, деток своих в такую лихую годину сберегла. Думаешь, только там, на передовой, воюют? Ты, молодица, тоже воюешь. И долго еще воевать тебе. И после войны сразу не мед будет, немец вон как землю испепелил. Был бы я, к примеру, генерал или маршал, я бы таким бабам, как ты, и ордена и медали выписывал.
— Да что вы, Антон, такое говорите… — смутилась Галя.
— Говорю, потому что знаю, понимаю. Немец — он хочет нас с корнем из этой земли вырвать, чтоб ни единого ростка не осталось, чтоб и имя наше из памяти стерлось. А покуда есть дети, будем и мы. И моя баба это понимала. Только детей не сберегла. Потому что меня, дурная, любила очень. Двое их у нас было, мальчик и девочка… — Антон вытер ладонью глаза. — Самосад проклятущий, слезы из очей выжимает, продохнуть не дает. Так вот, значит, моя история. Довоевался я, без ног в лагере для военнопленных в Виннице оказался. Большой лагерь. Сколько там людей наших полегло и каких людей — лучше не вспоминать. А приезжали к нам женщины из Киева, мужей своих искали. Я и крикнул за проволоку: передайте в Выселки возле Листвина, что Антон Почепня жив и там-то находится. И понесли мое слово люди, как по проводам. Поверите, до моей бабы дошло. Ну, другая бы что — жив, так радуйся, жди, что доля пошлет. А моя прослышала и как девчонка: ребят на куму оставила, а сама потопала на Винницу, а это добрых триста верст. Как уж добралась да вызволила, долго рассказывать: немцам калека ни к чему, едва дышал уже. Так она меня все триста верст и везла, и на себе несла. «Оставь, говорю ей, под тыном, да беги к детям, может, как-то сам доползу». А она: «Дети детьми, а ты мне тоже не чужой». Ну, доплелись мы наконец домой, а детей нет, и села нет, могилы и той нет, пепелище одно. Всю деревню немцы спалили. С дюжину людей, может, со всех Выселок и спаслись. Ну баба моя недолго по пепелищу бродила, что-то надорвалось у нее внутри, так думаю. А я, вишь, все живу. Сторожем на кладбище… Не пожелаю никому такой жисти…
Слушала Поночивна и думала: непросто все в жизни. Вчера еще задыхалась с детьми в сугробах, все судьбу свою проклинала, несчастнее, казалось, нет человека на свете. А как к чужому горю прислушаешься — о себе как о счастливой подумаешь. Устыдилась счастья своего Галя, вскочила, стала землянку прибирать. Что значит женские руки: ведро с водой на лавку поставила, чугунки — под лавку, одежду по углам развесила, солому подгребла, веничком туда-сюда махнула, уже и жить можно.
Антон, сгорбившись у печурки, молча смотрел на Поночивну, и глаза у него были как у Данилы, когда он ее по голове гладил.
Открыла дверь. Снег на ступенях лежал стеной, с трудом отгребла. Утро выдалось морозное, тихое. Даже не верилось, что война идет так близко.
Поночивна вздохнула и пошла по улице села, которого уже не было. Кое-где вокруг пепелищ стояли еще плетни и заборчики, ровно оградки на могилах. Рванула доску на заборе, доска заскрипела резко и протяжно.
В землянку Галя вернулась с полной охапкой дров. Полусонный Андрейка примостился у Антона на колене. «Кую, кую, чобиток[17]…» — бормотал Антон, прикрывая ножки мальчика полой старого кожушка.
— Пошью я, девка, твоим кавалерам валеночки. Пока ты там для них хромовые со скрипом сапоги справишь, ноги в тепле будут.
— Когда заживем по-людски, прибегу, огород вам прополю, — только и нашлась Поночивна.