Между друзьями вследствие такого поведения Тенишевского прошел легкий холодок. Дорогов, сильно недовольный, отошел в сторону и Валериан Платонович проводил почти все время в обществе девушек один. Он как будто нарочно, из упрямства, не хотел уступать.
Жизнь на катере текла однообразно. Простые условия, лишения в пище и мелких подробностях обихода, неизбежные в подобном путешествии, постепенно создали особый уклад жизни, не имевший ничего общего с тем, к которому все они привыкли в культурном обществе. «Опрощение» это сказалось прежде всего на костюмах. Невыносимая жара, от которой на тесном катере укрыться было некуда, постепенно свела одежду к минимуму. Пиджаки давно висели на гвоздиках, Дорогов и Тенишевский ходили в одних только легких фуфайках без рукавов. Что же касается девушек, то они уже с самого Сиан Тана пугали Терентия своими декольте, а Тася и Маруся щеголяли в купальных костюмах.
К непривычной китайской пище все тоже притерпелись. На купленных в Ханькоу керосинках варили и жарили незамысловатые блюда и вполне удовлетворялись самым примитивным меню, несмотря на то, что в нем совершенно отсутствовало мясо, за исключением свинины[37], а хлеб заменяли пресные лепешки.
Картинки путешествия, сменяя одна другую, проплывали в мозгу Дорого-ва, но ни на одной из них он не остановился. Долгий, утомительно-жаркий день давал себя чувствовать… Физическая усталость брала верх над всем его существом. За последнее время Дорогов приучил себя не думать. Гадать, проектировать? Какая польза в этом? Надо действовать, когда придет время и надо быть во всеоружии сил, когда этот момент настанет. Он нисколько не обольщал себя картинами будущего. В Гуй-Чжоу им предстояла тяжелая и опасная работа, путешествие в горы, полное случайностей, встреча и борьба с англий-скойэкспедицией. Последнее было неизбежно, так как англичане везли с юга машину, без которой произвести изыскания с необходимой точностью было невозможно. Все эти тревожные мысли Дорогов научился гнать от себя, выключать, как свет электрической лампочки, понимая, что не время подрывать свои силы бесплодными и беспокойными размышлениями. Отчасти поэтому он пасовал перед своеволием своего друга, пока тот оставался еще в известных границах, хотя в душе и относился к флирту Валериана Платоновича с Тасей резко отрицательно.
Девушки тесно разместились на крошечной треугольной площадке на носу и пели вполголоса. Четко выделялось звонкое сопрано Клавдии. Маруся вторила. Остальные повторяли припев, изображая хор.
Дорогов старался различить между ними голос Таси. Робкие, чуть фальшивые нотки в припеве — это, конечно, Шура. У нее плохой слух и ее обычно в хор не принимают. Но ей очень хочется петь и она, несмотря на протесты, всегда подтягивает. Густое, мягкое контральто — Маруся. Она, наоборот, очень музыкальна. Клавдия — солистка. Чистый, серебряный голосок ее царит над импровизированным хором.
«Где же Тася? Или она не принимает участия?.. Сидит, обхватив колени руками и курит, глядя на воду?..»
Дорогов не спеша выпрямился и, упираясь рукой в стену рубки, стал пробираться на нос. Возле решетчатой перегородки, отделявшей площадку от палубы, молча опустился на корточки, почти у самых ног рулевого. В темноте, быстро и жадно поглощавшей мир, белели платья девушек, светляком мерцала сигарета в чьих-то руках.
Дорогов слушал.
«Странно, в общем… Яркая, насыщенная жизнью природа, пышная луна-китаянка под раскинувшим клешни Скорпионом, быстрая, потемневшая, уже ночная, река… Он, Павел Дорогов, худой, загорелый, сидящий на корточках возле скрипучего штурвала… Эта песня про неведомого «офицерика», превратившегося уже, гляди-ка, в израненного, седого генерала…
37
Достать говядину за Ханькоу — уже нелегкое дело, а в тех местах, о которых идет речь — совершенно невозможно.