Тенишевский не понял ничего, да и не имел времени понять.
Высокий китаец на сампане вертикально поднял багор.
— Стоп! — бросил Дорогов в трубку и положил руль направо.
Утлая машина заскрипела. Из разбитых пулями окошек машинного отделения вырвались горячие белые клубы. Даже в узкую трубку телефона на Дорогова пахнуло жаром. Глухой удар сотряс весь корпус катера. Мальчишка-машинист на полном ходу дал контр-пар и сорвал машину с подшипников.
Гребцы на сампане бросили весло.
— Та!.. Та!.. — кричали они в остервенении.
«Проклятая Мышь! Я погиб!» — в последний раз подумал Ван. Он плотно прижался к доскам палубы и закрыл лицо руками.
Но здесь случилось нечто совершенно необъяснимое.
— Пей Фу Кай! — услышал вдруг Ван над собою знакомый голос. — Пей Фу Кай, так это ты?
Г-н Лю появился во весь рост на крыше рубки. Ветер трепал тонкие полы его халата, рвал мелкие оранжевые искры из трубки, которую он держал в поднятой руке.
— Это ты? — кричал он, до хрипа напрягая свой слабый голос. — Клятвопреступник! Грабитель! Тебе надоело носить на плечах твою грязную кожу, сын кролика? Или ты до сих пор не видишь, кто я? Ты не ждал встретить меня здесь, низкий человек?
Он с силой ударил себя кулаком в грудь и целый фейерверк искр вылетел из его трубки.
— Я — Лю!.. Лю Цзен Тао!!
Пираты перестали кричать. Несколько секунд прошло в молчании. Потом с глухим шелестом парус на сампане упал. Темный сампан остановился, медленно повернул и стал удаляться по течению.
Ни одного звука не раздалось оттуда в ответ.
IV
Игриво и ласково расплескивая стеклянно-прозрачные ряды пронизанных солнцем волн, с тяжелых массивов Му-Лин-Шаня[43] торопливо струился полноводный Юань, главная артерия потного, неподвижного тела Хунаня. Затаив в себе призраки многофутовых внезапных наводнений, он копил животворную влагу, благодетельную сырость для неисчислимых, крохотных рисовых полей, прохладу и бодрость для миллиона муравьев — иссохшего в труде населения.
Июльская жара нависла над страной. Напрасно сельские жители, не жалея тощих кошельков, жгли хлопушки, напрасно с дикой музыкой носили по раскаленным дорогам из села в село пестрых бумажных драконов, неделями жарили на солнце, а потом топили в реке страшных, пузатых идолов в тщетной надежде на то, что в верховьях грянут ливни и притихший, сжавшийся Юань вдруг взревет, вздуется, на десятки ли зальет долины двух-трехднев-ным наводнением, щедро оросив посевы мутной, илистой влагой. Река текла мирная и прозрачная. Солнце день за днем вставало в безоблачной дали и плыло по небу, грозно сверкая, как занесенный над миром огненный меч.
Легкий сампан, рассекая воду лакированным, задранным кверху носом, медленно продвигался против течения. Кокосовая бечева натянулась как струна. Кули-бурлаки, твердо и мерно ступая по асфальтово-гладкой тропинке, утрамбованной дождями и тысячами ног, упорно шли вперед, то поднимаясь на голые прибрежные холмы, то вереницей спускаясь с них. Крупные, круглые капли пота скатывались по бронзово-черным голым спинам. Островерхие соломенные шляпы, побуревшие, почерневшие под неистовым солнцем, были сдвинуты на затылок.
Сампан спешил. Свыше восьмидесяти ли в сутки — по 20 фен[44] прибавки на человека.
Елена лежала на носовой палубе сампана под циновочным навесом и смотрела на воду. Брат Андре поместился рядом, сидя обхватив руками колени. Так обычно проводили они бесконечные, однообразные дни.
Путешествие не ознаменовалось пока никакими событиями. В Сиан Тане, после безуспешной попытки еще раз переговорить с Кранцем, Елена решила догонять труппу и монах согласился взять ее с собою. Брат Андре понял, что ею руководит не одно только подозрение, вызванное словами Кранца о таинственном «Голубом драконе», а что существуют какие-то иные причины, заставляющие ее преследовать уехавшую труппу. Он не расспрашивал Елену ни о чем, а просто, как все, что он делал, предложил ей место на своем сампане.
Теодор, молодой китаец-христианин, который ехал с братом Андре в качестве слуги, выяснил, что жители прибрежных кварталов Сиан Тана видели, как катер «Тун Лун Хва», вечером накануне наводнения, полным ходом прошел вниз по течению, не остановившись в городе. Брат Андре направил свой сампан по следам его. Сам он ехал куда-то в глубь Гуй-Чжоу и, по его словам, изменение первоначального маршрута не играло для него роли. Но Елена понимала, что монах распорядился повернуть назад исключительно из желания помочь ей и это в ее глазах еще более увеличивало значение услуги, которую оказывал ей брат Андре.