Осис пожал плечами.
— Прямо как маленький, сердится на дурачка… Ну, пусть себе шатается и болтает, зла он никому не делает…
В сумерки пришли посмотреть на покойника старуха — хозяйка Озолиней и тут же хозяйка Межавилков. Когда Лизбете повела соседок в клеть, прибежала сломя голову испольщица Лиелспуров Аузиниете, таща за руку свою девчонку. Теперь старый Бривинь действительно лежал величаво. Березки пахли как в праздник, на краю закрома и на ящике белые пятикопеечные свечи в медных подсвечниках торжественно полыхали, блестели ножки гроба и распятье на снятой крышке; ярко желтым поблескивала позолоченная чаша на переплете псалтыря, лежавшего на груди покойного. У Аузиниете было одно хорошее свойство: она умела плакать по любому случаю и сколько угодно, — и теперь слезы падали огромные, как бобы; глядя на нее, заморгала девчонка, и у самой невестки старого Бривиня глаза снова увлажнились. Склонившаяся ветка березки бросала тень на плотно сжатые губы умершего, — не видно было, улыбается он еще пли нет.
Когда гостьи достаточно нагляделись и, вздохнув, затянули платочки под подбородком, хозяйка Бривиней потушила свечи. На крылечке они еще немного поговорили — тихо, чтобы не потревожить покойного. Теперь Лизбете рассказывала сама, не дожидаясь расспросов.
Он умер спокойно, совсем спокойно, — ведь у него не так, как у других, которые не знают, найдется ли в доме чистая рубашка и будет ли на что похоронить. Вчера весь день заметно было, что он собирается — не просил ни пить, ни есть, глазки смотрели вдаль, все вдаль. Сегодня с рассвета она сидела у кровати — когда нужно было выйти, оставалась Лаура, чтобы ни на минутку, ни на одну минутку не оставался один — как знать, вдруг захочет еще что-нибудь сказать, может быть спасибо за ласковый уход. И вдруг эта старуха Карлсонов, как сумасшедшая, прибежала за дрожжами. «Что вы прибежали! — крикнули ей. — Может быть, он у нас еще до осени пролежит, ведь у него не то что у других, которые без ухода и без присмотра». Только с полчасика на дворе пробыла, не больше, как вдруг выбежала Лаура — перепуганная, руки дрожат, не может крикнуть, чтобы позвали женщин, чтобы мужчин домой кликнули. «Дедушка лежит такой странный». Вбежала в комнату, а он дышит часто, видно хочет и не может помереть. Только когда Анна запела псалом, — притих и успокоился. Так и помер, скрестив ручки, как на молитве…
Эту ночь Либа Лейкарт и Анна Смалкайс проспали на одной кровати, крепко прижавшись друг к другу — как же иначе, когда покойник тут же за стеной, в клети испольщика. Страшно выл в половне Лач. Только Лиена Берзинь как легла, так и засопела, словно ей ни до чего не было дела. «Да, да, — шептали они друг другу на ухо, — старые люди правду говорят, у этих красивых нет сердца».
Осис и Осиене тоже долго не могли заснуть на своей кровати. Испольщику не давала покоя приятная мысль, что пиво до воскресенья ни в коем случае не скиснет, и гости не скажут, что Осис больше не годится в пивовары. Осиене хозяйка вчера сказала, чтобы тоже собиралась на кладбище — кто же другой раздаст у кладбищенских ворот сыр и пироги старикам из богадельни? А чего там собираться — праздничная юбка могла сойти, но кофта до того износилась, что просто срам. И она подумала, не сбегать ли за реку к Прейманиете и не попросить ли у нее ту длинную, клетчатую. Шорничиха, правда, потолще, но теперь ее кофта придется как раз впору. На худой конец на спине надо будет стянуть немного, а после нитки можно выпороть…
Вдруг она услыхала, что дети на своей кровати тоже еще не спят. Наверно, Тале опять щипала маленьких, они брыкались и пищали. Испольщица стукнула ногой в спинку кровати и, подняв голову, угрожающе зашипела:
— Заснете вы, бесенята? Сейчас старик вылезет из печки, вот тогда увидите!
И на кровати сразу стало тихо, как будто там никого и не было. «Ага! — подумала испольщица. — Старый Бривинь еще и в будущем пригодится».
Раньше Лаура никогда не кормила собак, а сейчас с полной миской бежала по двору за Лачем. За эти два дня пес до того возгордился, что в пору упрашивать, чтобы не побрезгал похлебкой и хотя бы понюхал, — сколько на этот раз подлито молока. Зато в субботу ночью он совсем не выл. В воскресенье утром солнышко словно по самой земле катилось. Лучшего дня для похорон старый Бривинь не мог и желать. Лаура была убеждена, что это заслуга ее и Лача[39], но Ванаг знал в чем дело. Выйдя во двор и посмотрев на небо, кинул головой и погладил бороду: так, все правильно, — ведь хоронят не простого смертного, а первого владельца Бривиней — Яна Ванага.
39
По старинному латышскому поверью, в доме покойника нужно вдоволь кормить собак, чтобы в день похорон была хорошая погода.