Сбылись недобрые предчувствия хозяйки Бривиней: до пожинок Мартынь Ансон телеги не сделал.
Через неделю после поминок принес обратно пустую глиняную миску, сказал, что как раз выдалбливает в ступицах гнезда для спиц. Лизбете отсыпала ему конопли и добавила еще кусочек грудинки. В следующий раз ему понадобился полтинник. Очень возмущался, что пьяница Ян прошлой осенью весь ячмень пропил, теперь у них дома не было крупы, а от мучной болтушки в Ансонах все мучились животами. Он только что вытесал брусья — завтра, самое позднее послезавтра возьмется за рубанок. Конечно, хозяйка дала и мешочек крупы. Она удержалась и ни словом не намекнула на то, что в воскресенье, после поминок, они с Саулитом весь день и всю ночь кутили у Рауды в немецкой горнице[40] угощая мясом и лепешками сыновей корчмаря и Латыню, — сдержалась потому, что и корчме они очень хвалили поминальный обед и самих Бривиней.
Насчет телеги до Ванага дошли совсем иные слухи. Ступицы только-только вытесаны. Доски валялись под навесом Ансонов, а из двух оглобель, которые дал Осис, одну Ян Ансон приспособил для сушилки в своем овине. Рассерженный Ванаг два раза посылал старшего батрака к Ансонам проверить, работает ли он, сволота, и сказать ему начистоту: если к пожинкам на телеге нельзя будет ехать в церковь, то пусть мастер собирается в Ригу в сикадель[41]. На словах Мартынь Упит уже сколько раз побывал в Ансонах и нагонял на тележника такого страху, что тот всякий раз становился ни жив ни мертв. Но теперь, когда действительно надо было пойти и все высказать прямо в глаза, у Мартыня так разболелась спина, что даже за обедом он сидел согнувшись в три погибели. Однако в следующее воскресенье поплелся со двора, но вскоре вернулся: встретил Аугуста Вилиня, а тот видал, как Мартынь Ансон прямо после завтрака отправился в Груланский лес поглядеть, не пора ли собирать орехи.
Так в Бривинях и не знали хорошенько, работает ли пьяница мастер над телегой или нет. Но тут разнесся слух, который свел на нет интерес к Мартыню Ансону и его работе. Первым принес известие Прейман, но ему можно было не поверить, хотя он и божился, что слыхал от трех верных людей. Но вот пришла Дарта Прейман, а она беседовала с Тетериене из Рийниеков, и тогда уже не осталось ни малейшего сомнения.
Эта потрясающая весть перевернула все вверх дном. Тележник Древинь со Стекольного завода сделал Рийниеку не простую, а настоящую рессорную тележку, оставалось только обтянуть кожей сиденье и сшить кожаный фартук. Для этого ее отвезли в Юнкурскую волость к тому самому Смилге, который некогда вместе с Прейманом учился шорному ремеслу в дивайском имении у колониста Штрауха. Видели, как Смилга нес из Клидзини войлочную подушку и бутылку лака или конопляного масла. Прейман уверял, что это было конопляное масло, потому что Смилга не научился как следует обтягивать кожей хомуты, куда же ему лакировать тележку. Испакостит вконец Волосачу его тележку. Однако «большой» смех шорника нисколько не убедил господина Бривиня, нельзя было полагаться и на уверения в том, что Смилга плохой мастер. Каждому мальчишке ясно, что простая телега на железном ходу не идет ни в какое сравнение с рессорной, обтянутой кожей, с подушкой и кожаным фартуком. Кузнец Лиепинь из Викулей прислал сына спросить, когда Бривинь привезет телегу, — ему потребуется добрых две недели, чтобы оковать ее. Ванаг буркнул, что он передумал, на пожинки телега ему не понадобится, а только осенью, когда нужно будет возить ячмень Симке в Клидзиню.
Сказать-то сказал, а внутри словно что-то оборвалось. Он перестал есть, спать, все только ходил и вздыхал. Сколько раз Лизбете, рассердившись, обзывала его простофилей и дураком, — какое им дело до Рийниека, пусть хоть карету себе сделает, — будет в нее рыжую клячу запрягать.
На Ванага эта воркотня не действовала. Однако рыжая кляча заставила его призадуматься о другом. Спать лучше он не стал, но ел больше, и иногда они со старшим батраком подолгу и таинственно о чем-то шептались, — а о чем, никто не мог узнать. Две недели большого вороного не брали на работу, и он вместо с Машкой пасся целыми днями на отаве под яблонями, иногда сам хозяин отводил их под уздцы на межу ячменного поля, где рос густой, как щетка, клевер. В ночное обоих любимчиков не выпускали, они лениво жевали насыпанный в ясли овес и, тяжело отдуваясь, отдыхали на свежей подстилке. Наутро старший батрак чистил их скребницей и ласково похлопывал по гладким бокам. — Ну, глядите у меня! Как запрягу в воскресенье, так спуску не дам.
40
Одна из комнат в корчме предназначалась для немцев, в ней выпивали и видные люди волости.