Кобыла пыталась ухватить его губами за рукав рубахи, а вороной в ответ на такие пустые разговоры только поводил ушами…
Парой запрягут, это всем было ясно, — кобылу в корню, а большого вороного в пристяжке. Новый валек и ременная упряжь остались еще с похорон. Вдвоем ли поедут или и хозяйку с Лаурой возьмут с собой? — гадали девушки, когда косили юрьевский ячмень и дергали лен. Ни хозяин, ни старший батрак ничего не говорили, а только многозначительно улыбались и переглядывались.
Рожь уже свезена в сарай, из овина валил дым, сам хозяин топил печь, стараясь вовремя отворить окошко, выпустить дым и пар и закрыть снова. Взбороненная новыми боронами земля как пух — хоть сегодня сей. Но семян не было, а пойти на такой позор, чтобы занять у Межевилка, Бривинь не мог. По крайней мере нужно пока обмолотить, а потом можно будет подумать, как обменять зерно на семена у кого-нибудь из даугавцев, — там земля легкая, костерь не растет и семена чистые. У Осиса та же беда, да еще похуже: Мара сказала, что у нее муки в ларе только на одну квашню, да и ту подмесить будет нечем. Три возка он сложил под навес и только ждал, когда хозяин опростает овин, чтобы сразу высушить на неостывших колосниках.
Осиене дергала хозяйский лен. Весной заняли у Бривиня возик сена для чалого, за это нужно отработать пять дней. Помогать наняли старую Звирбулиене из Гаранчей. Торопились убрать ячмень, и со льном немного запоздали — теперь надо приналечь, пока дни пасмурные. Мартынь опасался, что опять установится вёдро, при очесывании перезревшие головки будут трескаться и самое лучшее семя высыплется. Очесывая, Браман подвязал длинный посконный передник Либы, который прикрывал грудь и спускался ниже колен. На это он был мастер. Стоило поглядеть, как ловко он хватал и подкладывал охапку льна так, чтобы связки были под рукой и не путались. Старая коса, наискосок прикрепленная к развилине гребня, только звенела, отсекая неровные концы; гребень очищал сперва одну сторону пучка, потом другую, за полминуты все было готово, и сноп, легкий и гладкий, отлетал в сторону и ложился в кучу. Браман работал, как машина, головки с треском отскакивали от намокшего, стоявшего коробом передника; на шапке и на плечах батрака они лежали густым слоем. Только изредка он тихо ворчал, когда приходилось, подняв колено, перевязывать на нем потуже слабо стянутый сноп. Тогда сердитый взгляд его обращался на льняное поле, где гнули спины женщины. Эта рохля Звирбулиене всегда слабо вяжет снопы, словно курземка, — и за каким чертом ее сюда пустили!
До завтрака очесывал лен и Галынь. Теперь его гребень, по самую косу засыпанный в куче семян, бездействовал. Для скирдования Галынь воткнул в землю еловые верхушки и, положив на них две перекладины, соорудил соломенный настил, на котором равномерно рассыпал влажные льняные головки. Конечно, он умел делать и новомодные стеллажи из ошкуренных жердей, со шпеньками до самого верха, но за них он не ручался. На обыкновенных сучковатых он так сушил, что даже в большие дожди, когда все насквозь промокало, и то не оказывалось ни одной заплесневелой головки и на пуру льна не набралось бы и пяти серых семечек.
Первый день Осиене нагибалась довольно проворно, по до своих знаменитых девяти сотен горстей так и не дотянулась. Она совсем притихла, и напрасно девушки ждали от нее увлекательных рассказов о том, как раньше работали, о волостной старине, о своих девических днях. Ей ведь столько пришлось перевидеть, а еще больше наслышаться от отца и матери, которые дергали лен еще на барщине и молотили в помещичьей риге. Ни одной девушке не приходило в голову в чем-либо усомниться или заспорить: Мара всегда говорила мерно, неторопливо, отчеканивала каждое слово, чувствовалось, что она ничего не выдумывает, не привирает, как Мартынь Упит. Работать она горазда, работница отменная — даже завистливая Либа и хвастунья Анна беспрекословно признавали это. Как раз на самой тяжелой работе Осиене и распалялась и тогда часто вскидывала голову, обводила всех вызывающим взглядом: нет ли тут таких, кто думает, будто жена испольщика с чем-нибудь не справится? И частенько она затягивала песню — голос сильный, молодой и звонкий, как свирель Маленького Андра на пастбище. «Стою я на горе высокой и на море гляжу…»[42] Она на самом деле стояла на высокой горе, только моря вокруг не было. Впереди зелено-рыжеватое льняное поле, далее бледно-желтые ржаные копны Озолиней, и по всему небосклону, до самого Айзлакстского леса, пушистые клочья облаков. Что-то в этой меняющейся многоцветной картине напоминало прежние времена. Осиене запевала: «Молотися сам собой, хлеб господский…», а потом: «Ой, немец, чертово отродье…»[43] Хозяйка, проходя по двору Бривиней, поджимала губы: взрослые люди, а раскричались на горе, словно дети, даже Маленький Андр у реки подтягивает. Но Ванаг поглаживал бороду и улыбался: пусть вся волость слышит, что в Бривинях люди сыты и петь умеют…
42
43