Тяжело и неприятно было возвращаться домой господину Бривиню. Внешне он бодрился, но сердце было преисполнено чувства горького унижения и даже стыда. Как ни кичись, а на сей раз ты проиграл… А что теперь в волости говорят, как издеваются, как издеваются! Он был слишком умен, чтобы не понимать этого.
Когда спустились вниз с горки Рийниека и тележка загрохотала по дивайскому мосту, он погрозил кулаком и проворчал, скрипнув зубами:
— Ужо попомню тебе, Волосач проклятый!
Хозяйка Бривиней была родом из другой волости и никак не могла понять причин давнишней вражды между Бривинями и Рийниеками. Ее женскому уму непостижимо было, почему пристальное внимание и напряженное любопытство всей волости держало обоих противников как в тисках. Разве мог кто-нибудь из них сдаться, признать себя побежденным и уступить другому первое место? С таким же успехом можно было бы потребовать, чтобы Ванаг отдал Бривини Осису, а сам остался испольщиком на острове, или чтобы Рийниек полученные за Песчаные холмы тысячи бросил Калнасмелтену на пасторских вдов и сирот.
Долго еще Лизбете хмурилась после этого злосчастного заключения, и трудно было понять, сердится она или горюет. У Ванага и без того щемило сердце, а от брюзгливого настроения жены становилось еще тяжелее.
— Что с тобой, наконец? — резко спросил он однажды. — Зубы болят? Тогда позови карлсоновскую старуху, чтобы заговорила. В конце концов и надоест это вечное фырчанье.
Хозяйка Бривиней взглянула на него такими сердитыми глазами, каких Ванаг у нее еще не видывал, и как топором отрубила:
— Это тебя пускай заговорит, а то совсем по-ребячьи рассуждаешь. Из дому хоть не выходи, вся волость пальцем тычет. А Лауре куда деваться? Ты еще спроси, захочет ли теперь Иоргис Леяссмелтен на ней жениться.
Бривинь разразился настоящим прейманскнм смехом.
— Я за ним не ездил, и Лаура просить не будет, чтобы женился.
Лизбете на это только плечами пожала.
— Так оно и есть: мало тебе позора, пусть с головой покроет. Что с таким и разговаривать!
Она была права, проку от таких разговоров не было, только сердце бередили. По ночам они теперь спали, повернувшись спинами и боясь прикоснуться друг к другу.
…В ярмарочный Мартынов день сентябрьское солнце весело играло. Погода стояла теплая, безветренная, самое время копать картофель. Но в Бривинях никто об этом не думал, даже сам хозяин. За лето поработали хорошо, рожь обмолочена, сарай возле риги полон яровой пшеницы, еще и под навесом лежит — осталось только сжать большое овсяное поле, что у дуба, но оно могло дня два обождать. Бривинь сказал: если успеем обмолотить последние скирды льняного семени, на ярмарку поедут все, кто захочет.
Обмолотить успели — семя такое сухое, что можно было молотить прямо с поля, не нужно сушить на застланных соломой колосниках в овине. Накануне Мартынь Упит с Браманом дотемна веяли его. Под вечер забежал возчик от скупщика Симки, взял пробу, взвесил на маленьких весах и дал пять рублей задатка. Сегодня по пути на ярмарку надо отвезти ему, Симка собирается в среду грузить лодку. Четыре мешка стояли на току, тащить их в клеть не было расчета — когда запрягут, можно тут же сложить на телегу.
Выйдя во двор, Бривинь с легким сожалением посмотрел на картофельное поле за прогоном. Дня два тому назад ботву пожгло морозом, бурые ошметки свисали с бледных стеблей — теперь копать да копать бы! Но раз обещал — и в мысли нельзя этого допустить, — как же нарушить хозяйское слово.
Ярмарочное настроение почувствовалось еще с вечера, когда по большаку потянулись возы. В Видземе ярмарки теперь бывали чуть ли не каждый день, кустари со своими возами переезжали с места на место, но на Клидзиньскую ярмарку съезжались из отдаленных округов. Дивайцы хорошо знали, откуда что везут. Камышовые стулья, нагроможденные на огромный воз сена, прибыли из окрестностей Буртниекского озера. Подвода с прялками, мотовилами и бердами принадлежала какому-то пиебалжцу; в его телеге могли оказаться и штуки льняного полотна на простыни, рубашки и полотенца. На одной телеге стояла четырехугольная лубяная корзина, очень похожая на ту, в которой Осис возил бутылки, — в ней была переложенная соломой глиняная посуда, а гончар, конечно, приехал из Бебров. Плетенные из лыка решета для зерна, маленькие сита для муки, крупы и толченого ячменя везли из Вериенской и Задзенской волостей, где хорошие липовые леса дают лыко на поделки. Колонисты из Иршей доставляли кожаные хомуты с седелками и шлеями, чесалки для шерсти и страшно колючие щетки из стальных гвоздей для льна. Трепала, колесные ободья и готовые сани шли из Гулбене. Какой-то мещанин из Гостыни,[46] гремя и звеня за версту, вез перевязанные проволокой жестяные чайники, сковороды, жестяные кружки, подсвечники и соблазнительно поблескивающие штофы и терки. Видземским торговцам булками ехать сюда не было расчета, в Клидзине чуть ли не в каждом доме пекли на ярмарку белые булки, пряники и другие лакомства. Колбасница Гриета, сама напоминавшая толстую и красную колбасу, задержалась где-то в Видземе и теперь, сидя на передке своего засаленного коричневого ящика, без устали колошматила рыжеватую лошаденку, которая ни в какую не желала бежать быстрее. Ее сын Апанауский, такой же толстый и красный, с белым шрамом через всю щеку и верхнюю губу, сидел позади, свесив ноги и распахнув ворот грязной рубашки, из-под которой виднелась обросшая рыжеватой шерстью грудь. Пастушата, собравшиеся у большака разглядеть хорошенько все эти диковины, разбежались, Апанауский, пожалуй, мог съесть любого в один присест, мог зарычать медведем и догнать — про него рассказывали всякие страсти.
46