Но ничего не произошло. Ванаг только заглянул в немецкую горницу. Там сидели Заринь и Саулит, на столе — недопитая бутылка вина. «Они здесь вино пьют…» — молниеносно пронеслось в мозгу Бривиня. Он бросился обратно к буфету. На верхней полке стояли в ряд шесть бутылок с красными головками, — конечно, он их и раньше видел, но не обратил внимания. Бривинь властно протянул руку.
— Откупорь вино, да поживей! Все шесть бутылок. — И так как Рауда чего-то медлил, сунул руку в карман жилета и бросил на прилавок красную десятирублевку. — Думаешь, денег у меня нет! — Тут его осенила новая мысль, и он крикнул дурачку Микелю: — Принеси ведро!
Все забыли про угощение Рийниека, у людей от изумления чуть глаза на лоб не вылезли. Спотыкаясь, прибежал из стодолы Микель с конским ведром.
— Выше держи! — приказал господин Бривинь.
Он взял откупоренную бутылку и опрокинул в ведро. Клокоча и булькая, лилась темно-красная жидкость. Одну за другой — все шесть вылил. Микель, откинувшись, держал ведро обеими руками и все время моргал. Вино брызгало ему в лицо. Опорожнив последнюю бутылку, Ванаг швырнул ее на прилавок, так что остальные пять подпрыгнули и зазвенели.
— Вынеси, обмой колеса у моей тележки!
Это было не просто приказание — каждое слово, как брошенная с размаху горсть крупного гравия, отскакивало от стен корчмы. Микель бегом кинулся в дверь. Мартынь Упит так и застыл с разинутым ртом и выглядел ничуть не умнее дурачка.
Но это было еще не все. Впечатление было настолько сильное, что самого господина Бривиня словно подхватило и понесло течением. Он снова сунул руку в карман, выхватил синюю пятирублевку, свернул в трубочку, чиркнул спичкой, зажег и поднес старшему батраку прямо под нос.
— Закуривай, голяк!
Мартынь нагнулся закурить. Бумажка горела большим пламенем, чуть-чуть опалила брови, но ему все было нипочем! Ванаг закурил сам — обжег пальцы, бросил наземь и придавил ногой.
— Едем домой! Ступай, выведи лошадь!
И оба вышли. Казалось, Ванаг вот-вот заденет головой за потолочную балку. Мартынь Упит обвел корчму торжествующе-презрительным взглядом. У обоих сигары великолепно дымились, толпившиеся в дверях палейцы и айзлакстцы отскочили в стороны.
Корчма вздохнула единым вздохом — в нем были и восторг и гордость дивайцев. Никто не смеялся: слишком величественным было это происшествие. Происшествие?.. Нет, легенда, которую будут помнить потомки, многие поколения потомков.
Как сговорившись, все повернулись к двери немецкой горницы. Но дверь была плотно затворена, там сидели тихо, как мыши.
Оба Андра разом перевели дух, разом подтолкнули друг друга.
— Видал?
— Да. А ты?
До обеда Лиена Берзинь пасла скотину на Спилвском лугу и на льняном поле. Но к вечеру она заметила, что Анна Осис мало-помалу перегоняет коров Озолиня в ее сторону, поэтому опять вернула свое стадо к заросшему ручью, а потом пустила на прибрежный луг. Уже несколько недель избегала она встречи с Анной. Ну, что ей скажешь? Люди нехорошо говорили про нее, страх как нехорошо, и все с издевкой, со злорадством. Осиене ходила, надвинув на глаза платок, и горбилась еще больше, чем бабушка карлсонских Заренов. Хозяйка тоже все время хмурилась и сердилась из-за всякой малости.
Где ей других успокаивать, когда у самой в сердце столько всего… До краев переполнено, как яма на Спилве, где убрали камень. Или разве Анна могла ей помочь? В хорошие дни у каждого найдется что сказать, а горе, как ноша на спине: неси один, а не можешь — ложись и помирай.
Под осень пасти скотину легче легкого. Мух мало, и те не очень докучают, коровы обмахиваются лениво и потому лишь, что на то им и хвосты даны, и оставлять их без дела — не годится. Повсюду такая отава, что не успевают объедать, овцы стали толстые и круглые, как шары. Лиена села на меже у ячменного поля, чтобы не пускать скотину в клевер, — больше делать было нечего.
На коленях книжка «Воочию увиденный путь на небо»,[47] по она не читала, только скользила глазами по строчкам, а мысли были далеко. Поэтому Лиена не видела, что клен при дорого в усадьбу Межавилки порыжел после позавчерашнего заморозка, не замечала, что на старой дикой яблоне, на откосе, многие яблочки на солнечной стороне стали ярко-красными. Ячменное поле затянулось паутинками, совсем белое стало. Где-то далеко в стороне курлыкали журавли. Да, это была уже осень, а ей казалось, что еще вчера она разравнивала кротовые кучки на этом лугу, а внизу разлившиеся воды Диваи покачивали золотые цветы калужниц.
47