Довольно неприличным жестом его преподобие пошарил сзади под сюртуком, где никто из прихожан вовек не шил карманов, вытащил большой, белоснежный носовой платок и, спрятав в него свой мясистый нос, протрубил — прямо протрубил так, что у малышей задрожали подбородки. Потом расчесал пальцами густые волосы, в которых не было ни одной белой нити, и начал.
Сперва прочел псалом — три стиха — и короткое приличествующее случаю и обстановке обращение. За десять лет священнослужительства Арп довольно хорошо научился говорить по-латышски — немецкие обороты никому не резали слуха, к ним уже все привыкли, слушая Библию и книгу псалмов, а в проповеди они так же необходимы, как щепоть соли в каше. «Тот господин»… — не только ухом, но и последней жилочкой чувствуешь, что речь идет не о каком-нибудь господине Бривине или владельце стекольного завода.
Он, слуга божий и работник на винограднике его, приехал сегодня в нищенский угол Дивайской волости. Нищенским прозвали его, таков он и есть. На дорогах грязь по самую ступицу, через мосты без ваги не проедешь, все время нужно держаться чтобы не вывалиться. Они, должно быть, думают, что и в ад дорога такая же трудная, но горько ошибаются. По гладким большакам на рессорных тележках рысью помчат туда всех, кто поленился вывезти на дорогу воз гравия, что томил лошадей у корчмы, а сам возвращался домой после полуночи и без шапки. Врата ада широко распахнуты и перед теми, кто, позабыв свое сословие, ходит в блестящих сапожках и вплетает в волосы шелковые ленты. Целое лето дали им, чтобы подготовиться и достойно предстать пред тем господином, а что они делали? В барском лесу всю траву вытоптали, собирая ягоды и орехи, даже божьей твари вороне и той не было покоя на верхушке ели; по всем пастбищам раздавались бесстыжие дикие песни. А иные полезли в городское училище, навстречу разврату и погибели, — позабыли, что простому человеку место у лошадиного хвоста, за плугом. Настало время жатвы. Хозяин виноградника прислал слугу в сад свой и вручил ему острый нож, дабы срезать добрые лозы для того господина, а гнилые исторгнуть во тьму.
Церковный староста стоял, смиренно опустив глаза, когда пастор говорил о лошадях у корчмы и о возвращении домой без шапки. Инга Лиелспуре спрятал ноги в новых сапогах за стул Яункалачиене, Маленький Андр невольно поглядел на потолок, услышав о вороне на верхушке ели. Марч Свикис, сын испольщика из усадьбы Робежниеке, крепче ухватился за юбку матери, — дома батрачки постоянно пугали его острым ножом. Этот нож и никогда не виданный виноградник с лозами напомнили женщинам о причастии — высокой позолоченной чаше с таким кислым напитком, что от него каждый раз бросало в дрожь. Когда речь шла о шелковых лентах, все глаза устремились на Яункалачиене, а она еще жалобнее скривила лицо. Но кто же полез в городское училище, как не бривиньский Ешка. Осиене облегченно вздохнула: хоть и сердит Харф, а справедлив — не щадит и богачей.
Лиелспуре сидел рядом с Яунакалачиене; и столько торжественности выражало его длинное, в шрамах, лицо, будто он пришел сюда по приглашению и был так же необходим здесь, как церковный староста, сидевший за столом с пастором. Харф пробежал глазами листок бумаги и пометил карандашом фамилии хозяйских детей, их надо было проверить первыми.
Начали, конечно, с дочерей Яункалачиене. К столу они подошли смело, читали, отчеканивая каждое слово, в молитвах почти не запинались, даже таблица умножения сошла гладко, но дальше четвертого столбца их и не спросили.
— Хорошо, дети мои! — похвалил Харф и подарил каждой по книжечке с картинками.
«Дети мои» — это была высшая похвала, о которой могли мечтать матери. Когда девочки вернулись на свое место, Яункалачиене сразу словно выздоровела от всех своих недугов, и будь она покрасивее, а девочки поменьше ростом, всех троих можно было бы перенести на картину в церкви.
Лиелспуре стало завидно, и он сам выпихнул своего сына к столу, прежде чем пастор вызвал его. У Инги тоже голова была неплохая. Третью заповедь и молитву «Христос — моя жизнь»[48] отбарабанил как по книге, и чтение сошло хорошо. Сколько будет шестью семь, ему подсказал шепотом Калназарен — в этом подсказывании он видел свою главную обязанность, все матери с надеждой смотрели на него. Инга Лиелспуре тоже получил книжечку, но Харф не сказал ему «дитя мое».