— Врешь, по глазам видно.
— Я сказал — ты дурень, и еще раз повторяю! — Андр повернулся к нему спиной и один пошел посмотреть, запрет ли Лакстынь двери колокольни, или они так и останутся открытыми, — ведь тогда кто-нибудь может забраться и унести колокол.
Лиена обошла могилы богатых — так уж принято во время похорон. Могила старого Бривиня стояла по-прежнему высокая, только гирлянды и цветы засохли. Будущей весной холм выложат дерном, поставят каменный крест, — за зиму камнетес успеет приготовить. Над могилой старого Спруки крест уже стоял — огромный и тяжелый, красноватого цвета. «Jahn Sprukke» [53] — ясно и разборчиво было высечено, дальше следовали год рождения и смерти. Ниже на кресте — «Dorothee Sprukke» и тоже числа. Вокруг могилы супругов — деревянная ограда из выкрашенных досочек. А могила сунтужских господ окружена толстой чугунной цепью с четырьмя металлическими венками на круглых каменных столбах по углам. Крест тоже чугунный, на нем блестят чудесные золотые буквы: «Mahrtin Behrzing, управляющий Дивайским имением».
Непонятную жуть наводили этот огромный крест и громкое имя спящего под ним управляющего.
Но Лиена пришла сюда не только для того, чтобы обозревать могилы господ. Покосилась, не видит ли Андр, и проскользнула к могилам Заренов. Старики похоронены вместе, под одним широким холмом. Но рядом с ним — еще один, совсем маленький холмик, с крестиком из неочищенной березки. До рождения Карла у стариков был еще один внучек — умер двухнедельным. Мать Карла не ухаживала за могилами, из густого слоя опавших листьев виднелись метелки и какие-то сучья. Лиене стало совсем грустно, — как будто у нее самой что-то погребено здесь, оставлено, забыто…
Но у ворот ее уже звал Пумпур. Заика Берзинь сидел на телеге и нетерпеливо поглядывал. До Салакской корчмы довезут, но дальше и в темноте на эти чертовы холмы за него никто не будет взбираться. Только время у человека отняли со своими похоронами! Саулит возвращался к себе чуть не бегом, подняв воротник, засунув руки в карманы, — собственного тепла у него не осталось. Витолиене семенила за ним, упираясь палкой в землю.
Лиена еще раз подбежала к могиле матери проститься. Красиво стояли воткнутые в землю астры Лауры, — почти незаметно, что их прихватило морозом.
— Ну, я пойду, — сказала она тихо, чтобы только мать могла слышать. — Пока проедем этот длинный путь, станет совсем темно, а серая не особенно шустрая… Ты не бойся, холодно тебе не будет, после заморозков всегда теплеет, а на Саулита смотреть нечего…
«Что же это я? Ведь она больше не слышит!» — опомнилась Лиена, крепко-крепко стиснула зубы и бегом бросилась к воротам.
Когда все расселись и лошади разминулись, — каждая свернула в свою сторону, — Пумпур прокричал:
— Завтра отца в богадельню вези, у меня нет времени, надо помочь хозяину переправить ячмень в Клидзиню. У Бривиня лошадей много, он даст.
До станции Андр с Лиеной не обмолвились ни словом. Примостившийся на передке Лакстынь трещал без передышки. Он тоже строил хижину на одной пурвиете, и это было так важно, что все остальное в волости его не интересовало. Другое дело — станционные пурники, они заслуживают внимания, о них он знал больше, чем три бабы. Случались дни, когда Карл Лупат на яблоках зарабатывал целый рубль, деньги хранил в старом голенище, но питались они с братом плохо. Голову селедки вешали над столом и бросали в нее картошкой, попадет — закуска хорошая. Сапожник Грин берет дорого, словно аптекарь за лекарство, к тому же большой жулик, в сапогах всегда вместо стельки ставит картон. Звирбул, железнодорожник, наворовал столько старых шпал, что два дома сможет построить, если только начальник железной дороги не поймает и не засадит в тюрьму. Стрелочник Римша крал казенный керосин и масло и продавал клидзиньским извозчикам…
Лиена давно уже его не слушала. Она чувствовала себя такой разбитой, словно всю дорогу, от усадьбы Лиепы до кладбища, гроб на руках пронесла. Едва проехали станцию — начало смеркаться, стал накрапывать мелкий дождик, и на сердце сделалось еще тяжелее.
Она плотнее затянула на груди большой, крестом повязанный платок. Не хотелось ни слушать, ни думать, только медленно, со щемящей тоской в сердце, плыть в этом холодном сумраке.
Но теперь и Андр разговорился. Не давая покоя, принялся трещать так же надоедливо, как и Лакстынь, о Лауре и Иоргисе из Леяссмелтенов. У этого увальня губа отвисает, он ходит в церковь в сапогах, вымазанных навозом. Ему нужна работящая хозяйка, но разве бривиньская прейлина хоть раз за весь год заглянула в хлев помочь доить коров? Старая Леяссмелтениете метет пол только под большие праздники, грязь из дома приходится возами вывозить на паровое поле, — это не то что на хозяйской половине Бривиней, где даже окурок на пол бросить никто не смеет: нет, Лаура не уживется в Леяссмелтенах, но пусть справляют свадьбу, пусть…
53
Богатые латышские собственники, подделываясь под немцев, писали свои фамилии по-немецки.