— Ах! — довольно громко воскликнула Лейниециене. — Снизу дверь закрывается неплотно, на ребенка холодом тянет. Возьми мою старую шубу и заложи щель.
— Да, надо заложить, — ответил Лейниек и встал с постели.
Было слышно, как он, пыхтя, опустился на колени и долго возился около порога. Когда вернулся, хозяйка уже спала, — ровно и глубоко дышала, причмокивая губами. Через минуту и он засопел тяжело и громко, как все толстые, сытые люди.
За окнами ветер налетал со свистом, резкими порывами, отчего в комнате казалось еще тише и теплее.
На печи, сменяясь, трещали два сверчка. Чуть слышно мурлыкал котенок. Анна закрыла рукою рот и заплакала крупными-крупными слезами, как никогда еще в жизни не плакала.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Весной и летом следующего года в Дивайской волости произошли большие перемены.
Последние шесть хозяев выкупили землю, и самым последним — старый Озолинь. Его сын, наконец, объявился и привел в изумление всех дивайцев своим изящным черным костюмом, блестящими пуговицами и золотым якорем на фуражке. Две недели, чванясь и кичась, проболтался он в родных краях и снова уехал. Второй штурман на корабле компании Зеберг [59]опять отправился в дальнее плавание, оставив своих земляков в недоумении и глубоком раздумье: как это могло получиться, что шалопай, хозяйский сынок вдруг превратился в такого важного и зажиточного господина? На местных девиц он даже не посмотрел, табак не набивал в трубку, а закладывал за щеку и сплевывал точно из шприца, через всю комнату, у него была бутылка с таким напитком, запах которого еще долго носился по двору Озолиней. Сколько денег оставил он отцу, конечно никто не знал, но именно поэтому называли самые баснословные суммы. Все же старик дом выкупил и ужасно сожалел, что домишко Лауски вместе с сорока пурвиетами земли сдал в аренду Бите-Известке. Что сдал в аренду — это еще куда ни шло, — не надо было сдавать сразу на восемь лет. Но делать нечего. Бите и его зять Бауман не из таких, кто пошел бы на уступки. У них — написанный Саулитом и заверенный двумя свидетелями договор. Бите хлопал рукой по карману и хвастался, что дойдет до самого Петербурга и до сената, пока эта старая обезьяна не разорится со всеми его тысячами, полученными от сына. Бауман же спьяна однажды проговорился, что подкупил за два стакана грога Эдуарда Берзиня и Рейнъянкиня: в случае чего они разукрасят Озолиня синяками, пусть только встретится в глухом месте — на Вайнельском болоте или в кустарнике на пастбище карлсонских Заренов. Но к таким мерам прибегать не пришлось, старый Озолинь даже и не думал всерьез оспаривать договора, только тяжело вздыхал, что впустил в домишко Лауски этакую цыганскую банду.
До суда дело дошло в другом конце волости, — у даугавцев с самим владельцем имения. Отстраивая новый скотный двор, барон Зиверс согнал с участка всех хозяев-арендаторов. Путринь из Порей — старый лодочник — ушел в Клидзиню и выстроил на берегу протока Даугавы домишко. Янкав из Гурцков велел помощнику церковного регента Балдаву оповестить в церкви о публичных торгах в его усадьбе, — Янкав распродал скотину и весь хозяйственный инвентарь, а сам с двумя сыновьями и двумя дочерьми ушел куда-то в Курземе, откуда пришел двадцать лет тому назад. Залит, тихий и спокойный человек, снял в аренду на девяносто девять лет пурвиету у станции, разобрал жилой дом в усадьбе Залиты и перевез на новое место. Эглит также переехал из Эглитов на пурвиету у станции и забрал с собой даже яблоневый сад. Рассаженные прямыми рядами, выстроились на новом месте пятнадцатилетние деревья с подрезанными ветвями. Эглит с женой и мальчиком каждый день таскали наверх из Диваи сотни ведер воды и все лето поливали деревья. Все же большинство засохло, но с десяток яблонь к осени пустили зеленые побеги. Эглит умел мастерить рубанки, угольники для столяров, ученические линейки и даже скрипки. Но этим ремеслом он пока не занимался, у него еще не перевелись деньжонки, вывезенные из усадьбы. Обычно после поливки яблонь он отправлялся к Рауде, где рассказывал о своей тяжбе. В Риге Эглит побывал у латышского адвоката и от него точно узнал, что Зиверс выгнал его из усадьбы противозаконно. Вести судебное дело взялся Фридрих Вейнберг,[60] который ручался, что Эглит получит назад свой дом, или Зиверса обяжут заплатить за землю и за постройки по казенной цене. Деньги Эглиту не нужны — пусть бы их черт побрал — он сам может заработать! Свой дом он желает получить обратно, только дом, он его не променяет даже на дивайское имение! Пятьдесят рублей задатка взял Вейнберг на бумагу и марки, к рождеству нужно будет дать еще пятьдесят, и тогда дело пойдет прямой дорогой в Петербург… Эглит выпивал в корчме и хвастался видами на будущее, вместе с ним выпивал и поддакивал ему собеседник из дивайцев. «Вот будет праздник, когда Зиверс повезет лес на постройку нового дома в Эглите, а сам Эглит будет обмерять футом бревна, чтобы владелец имения не смошенничал».
59
Имеется в виду одна на первых пароходных компаний в Латвии, основанная братьями Зебергами.
60
Речь идет о вожаке латышской реакционной буржуазии Фридрихе Вейнберге, адвокате по профессии.