Так и ушел Мартынь, перекинув котомку через плечо, даже не попрощавшись с хозяйкой. Шесть лет — да еще три рубля остались у него в Бривинях. У конца усадебной дороги около пограничного столба он оглянулся и потер глаза.
А Лизбете, идя из клети, подняла что-то около дверей, внесла и бросила перед Ванагом. Старые сапоги, — Мартынь оставил их на пороге.
Господин Бривиней вскочил, будто его укусила собака. Нищий этакий! Что он в конце концов думает? Разве с него хотели взять лишнее? Разве не все уплачено по книге? Разве он мог сказать, что Ванаг когда-нибудь что-нибудь у кого-нибудь урвал? Пусть повесится вместе с этими старыми сапогами! Лизбете не сказала ничего, только посмотрела такими глазами, что Ванаг сразу умолк.
И даже теперь, лишь только вспомнит тот Юрьев день, как готов вскочить со стула, топнуть ногой о глиняный пол, закричать на кого-нибудь, ущипнуть самого себя.
Трое остальных ушли как подобает. Галынь — на станцию, где снял угол у братьев Лупатов и нанялся ремонтным рабочим, — за десятичасовой рабочий день платили шестьдесят копеек. Либа Лейкарт вышла за своего Сипола. И уже с первых дней замужества поразила всю волость.
Все, кто знал ее, ждали, что она будет жестокой мачехой для детей покойной Сиполиене и свирепым управителем для самого вдовца. Но в первый день пасхи Либа вышла из церкви в шелковом платке на гордо закинутой голове, ведя за руки девочек. На обеих — совсем новые клетчатые, бумазейные платьица, на ногах туфельки, кудельные волосы гладко причесаны и заплетены в косички, а на концах косичек — широкие красные ленты. Спускаясь с горки, она сняла с плеча одной прилипшую в церкви паутинку, другой провела пальцем под носом.
«Почему, детка, не сморкаешься? — было слышно ее наставление. — Обязательно надо сморкаться, а то некрасиво».
Пораженные женщины не могли слова вымолвить, переглянулись и, наконец, прищелкнули языками. Так вот оно как! Но это было еще не все. По пятам за своим семейством шествовал сам Сипол — именно шествовал, а не шел. На нем только что сшитый, доверху застегнутый полусуконный костюм. Портной немного обузил пиджак, поэтому он выглядел, как с чужого плеча. Спущенные на голенища брюки собрались в гармошку, на коленях вздулись большими пузырями — это оттого, что в церкви часто падал на колени. Но белый платочек на шее заколот медной фасонной булавкой. На голове совсем новая фуражка, волосы Либа подрезала ему так коротко, что на шее и около ушей показались белые полоски, еще не тронутые загаром. В руке у Сипола тросточка, очень напоминавшая ту, с которой ходил шорник Прейман. Сипол еще не привык к ней, часто цеплялся концом за землю, но было видно, что он усердно старается и скоро дело пойдет на лад. Мужчины разглядывали Сипола не столь внимательно, как рассматривали женщины Либу, — лишь один-другой подденет словечком или просто усмехнется. Сипол ни на что не обращал внимания, тщательно обходил лужи, спеша за своей семьей и, очевидно, гордясь тем, что его жена и девочки вызывают всеобщий интерес. Дивайцы пожимали плечами: погляди только, какова Либа Лейкарт! Кто мог ждать! Кто мог думать!..
Даже Юрьева дня не дождался Андр Осис — ушел в Вайнели за неделю до срока и женился, чтобы доказать бривиньской принцессе… А что «доказать» — этого он и сам не сказал бы.
Свадебного пиршества не было, скромно обвенчались в усадьбе священника. Некоторое время кучер Калнынь и его жена рассказывали о том, каким странным, невиданным было это венчание: на Альме — белое шерстяное платье с длинным шлейфом, веночек на голове сполз на сторону. Осиене все время держала невесту под руку, как бы не упала. У Андра такой вид, точно полыни в рот набрал. Люди слушали, но особенно не удивлялись. Альма — да о ней нечего говорить, ее, бедняжку, остается только в гроб и на кладбище. А Вайнели хороший хутор, очень хороший; от такого увальня, как Андр, трудно было ждать такой смекалки. Вот годика через два все увидят, какой из него выйдет хозяин.
Андр Осис и вайнельская Альма не могли надолго задержать внимание волости. Ко второму дню пасхи подоспело более важное событие — свадьба бривиньской Лауры. Пировали только в Леяссмелтенах, потому что Бривини не могли вместить гостей, созванных с половины волости; приглашенные ехали в церковь на тридцати подводах. Пасхальная служба кончилась, но церковь оставалась по-прежнему переполненной, даже айзлакстцы хотели посмотреть, как будет выглядеть под венцом прославленная дочка Бривиня. Она выглядела и на самом деле величаво — в белом, сшитом в Клидзине, шелковом платье с газовым покрывалом, окружавшим ее, словно облако. На женихе — черный костюм, на ногах новые башмаки на шнурках; от страшного смущения он выглядел заплаканным; но медлительность и неуклюжесть, так же как небольшая лысина на голове, ничуть ему не мешали, — люди в этом усматривали как раз те свойства, которые необходимы собственнику Леяссмелтенов. Музыканты из духового оркестра Спруки немного перепили, первую песнь перед венчанием сыграли терпимо, но «Проснись, Иерусалим»[61] почти провалили, — Спрука со своим кларнетом часто оставался один, все же кое-как дотянули. Впервые слыша такую музыку в церкви, дивайцы были поражены и восхищены. Но барабана, пока играли в церкви, не было. Микель Лазда остался с ним у корчмы. Повесив инструмент на конец коновязи, он привел в полный порядок подводы, чтобы музыканты по выходе из церкви сразу могли сесть и поехать. Оркестр все же звучал чудесно, должно быть, слышно было даже на другой стороне Даугавы. Микель гордым жестом указал Пакле-Берзиню на церковь. Тот улыбнулся, пожимая плечами, будто и поверить не мог в такое чудо.