Андр от души расхохотался.
— Над моим станком смеешься? — спросил Иоргис Вевер через открытую дверь, постукивая чем-то у плиты.
— Для чего вам такая штука?
— Это так, в зимние вечера, от нечего делать. И кроме того, там есть кое-что такое — ты не понимаешь, но бабам я бы мог показать. Если бы я теперь по этому образцу сделал большой станок, то было бы легче натянуть основу между рядами навоя, понадобилось бы куда меньше лучин, полотнище на бревно можно было бы накручивать ногой, и не приходилось бы всякий раз нагибаться к колесу… Поройся на моей книжной полке, я скоро кончу.
Полка не висела на стене, подобно полочке для посуды у матери или как шкафчик у хозяина. Красивая, из светлых дубовых досок, с тремя отделениями, она стояла на полу, у изголовья кровати Иоргиса между двумя окнами. Ни Библии, ни псалтыря на ней не было; небольшие книги лежали в строгом порядке, некоторые из них были даже обернуты в желтую и серую бумагу. Это отсюда мать иногда приносила с собой книги для чтения, и они не возвращались обратно до тех пор, пока Маленький Андр не переставал таскать их с собой на пастбище, пока не прочитывала их Лиена, а потом пару недель не трепала на своем столике Лаура.
Андр Осис с удовольствием слушал, когда мать читала вслух, но конца ни одной из книг никогда не слышал: его всегда клонило ко сну, как бы он ни сопротивлялся, а если и вынуждал себя проснуться, то мать уже тушила коптилку и, утирая слезу или тяжело вздыхая, ложилась спать, а отец, слегка взволнованный и смущенный, притворно кашлял. Прикоснуться к этому богатству Андр не осмелился, просто так окинул взором, читая названия на обложках верхних книг: «Графиня Женевьева», «Корзиночка с цветами», «Воочию увиденный путь на небо», «Песенки Юриса Алунана», «Военачальник Евстахия»…[30] Отдельно сложены Видземский и Курземский календари, подобранные за двенадцать или пятнадцать лет, — серенькие книжки с потрепанными корешками и порванными обложками. Обе нижние полки занимали подшивки газет: «Латвиешу Авизес»,[31] «Балтияс Земкопис»,[32] «Маяс Виесис»[33] и иллюстрированная «Рота»…[34] У Андра вырвался такой же вздох, как у его матери. Как чудесно было бы взять одну из книг, сесть около лампочки и уйти в другой мир, забыть Бривини с их каменистой спилвской трясиной, с заваленным навозом хлевом, в который скоро придется заезжать на скрипучей телеге… И все это прочел Иоргис Вевер, чего только он не знал!
— Эти книги с давних пор, — откликнулся Иоргис Вевер в кухне. — Когда еще отец был жив и я занимался своим ремеслом, у меня всегда водились деньги, с Морской и Микелевской ярмарок[35] ежегодно по пяти, шести, а иногда и десяток книг приносил домой. Теперь уже не удается, да и времени нет, все хозяйство на мне одном. Там на полке у меня было вдвое больше, по постепенно становится меньше: книга ведь, не лукошко и не рубанок — возьмут, а обратно не приносят.
Когда Андр вышел из комнаты, починенные, гладко отполированные шпульки и челноки стояли на верстаке. Иоргис Вевер пересыпал крупу из кулька в красиво выгнутое лубяное лукошко, с донышком, пришитым ремешками, и с крышкой, вокруг которой ленточкой был выжжен узор. Иоргис отломил кусочек сыра и с удовольствием стал жевать.
— Хозяйке Бривиней сыр всегда удается на славу, — сказал он, — только я не знаю, почему она не выдерживает его пару дней в мешке с солью, тогда вкус получался бы острее, — и бросил кусок мяса в опорожненный кулек. — Это отнеси обратно, я мяса не ем.
Андр удивился.
— Мяса? Но это лучший кусок от грудинки. Разве вы никогда не ели?
— Как же, когда молод был, едал, как все другие, и даже больше — без хлеба мог мясо жевать. Но потом противно стало; сам не знаю, как это случилось. Свинья такое грязное животное, чего только не жрет. Однажды в хлеву корова ступила на ногу курице, та, бедняжка, от боли забилась к свинье в закуток. Наутро у свиньи рыло в крови, а в закутке повсюду кишки да перья. Брр!.. С той поры на мясо смотреть не могу.
Андр тоже содрогнулся, хотя на темный кусочек копченой грудинки не мог равнодушно глядеть — уж очень хотелось попробовать, даже слюнки потекли.
Они вышли во двор. Альма сидела не шевелясь, все в том же положении. Мухи ползали по ее голым толстым икрам, но она, кажется, не чувствовала. Андр робко оглянулся. Она встала и пошла к дверям. Нет, нельзя сказать «пошла» — прошлепала, волоча ноги; неестественно большая голова тряслась при каждом движении, все тело вихлялось, словно не держалось в суставах. Ростом она была не больше двенадцати-пятнадцатилетней девчонки; никто не дал бы ей двадцати шести лет. Один бок полосатой кофты свисал ниже другого, а спина вздулась пузырем.
30
33
35