Философ же давно свыкся с мыслью о разлуке с земным. Давно привык видеть пустынную и светлую вечность. Все же безмерно жаль земного! Жаль неповторимых черт, милых сердцу, жаль своей жизни и того, что в ней любил.
Возвратись в свою комнату, взглянув на дорогие портреты, дорогие книги, тоже с усмешкой подумаешь, что, быть может, через тридцать лет твоим Пушкиным будут подтапливать плиту, а страницы Данте и Соловьева уйдут на кручение цигарок. Тогда летописец скажет слово и о твоей жизни. Какое это будет слово? Кто знает!
Из книги ГОЛУБАЯ ЗВЕЗДА
ГОЛУБАЯ ЗВЕЗДА[178]
I
В комнате Христофорова, в мансарде старого деревянного дома на Молчановке, было полу светло — теми майскими сумерками, что наполняют жилище розовым отсветом зари, зеленоватым рефлексом распустившегося тополя и дают прозрачную мглу, называемую весной.
Перед зеркалом, запотевшим слегка от самовара, Христофоров оправлял галстук. Он был уже в сюртучке, довольно поношенном, — собирался выходить. Голубоватые глаза глядели на него, порядочная шевелюра, усы над мягкой бородкой. Он поправил узел галстука, завязывать которого не умел, улыбнулся и подумал: «Чем не жених?» Он даже ус немного покрутил.
Затем взял ветку цветущей черемухи — она лежала на столе, — понюхал. Глаза его сразу расширились, приняли странное, как бы отсутствующее выражение. Он вздохнул, надел шляпу, пальто и по скрипучей лесенке спустился вниз. Пересек большой двор — здесь на травке играли дети, у каретного кучер запрягал пролетку — и быстрым, легким шагом зашагал к Никитскому бульвару.
В Москве сезон кончался. Христофоров шел на небольшой прощальный вечер в пользу русских художников в Париже; его устраивала московская барыня из тех, чьи доходы обильны, автомобили быстры, туалеты неплохи. Христофоров мало знал ее. Лишь недавно встретился у знакомых своих, Вернадских; и тоже получил приглашение.
Дом Колесниковой ничем особо не выделялся — двухэтажный особняк в переулке, с лакеем в белых перчатках, с чучелом тигра на повороте лестницы; лестница хороша тем, что рядом с перилами шла кайма живых цветов в ящиках и кадках. Колесникова встретила его в зале, где люстры уже сияли, были расставлены стулья и стояла эстрада для чтецов, музыкантов. Хозяйка — дама худая, угловатая и не вполне в себе уверенная; ей хотелось, чтобы все было «как следует», но неизвестным представлялось, удастся ли это. И пожалуй, ее осудит острословка Сима, миллионерша первоклассная, и'меценатка.
— Ах, вы сюда, пожалуйста, — сказала она Христофорову, указывая на гостиную, за эстрадой. — Пойдемте, там и ваши знакомые есть…
Колесникова провела его в гостиную, где густо стояла мягкая мебель, без толку висели картины, горело много света и сидели нарядные дамы. Христофоров слегка смутился. Ему именно показалось, что никого он тут не знает, но он ошибался: сделав общий поклон, тотчас заметил он в углу Вернадских — Машуру и Наталью Григорьевну. Наталья Григорьевна, представительная дама, седая, разговаривала с высокой брюнеткой в большом декольте. Машура молчала. Она была в белом, с красной розой на груди — тоненькая, с не совсем правильным, остроугольным лицом; почти черные глаза ее блестели, казались огромными.
Увидев Христофорова, она улыбнулась. Наталья Григорьевна подняла на него свои светлые, несколько выцветшие глаза. Он подошел к ним.
— А я думала, — сказала она, протягивая руку, — что вы не соберетесь. Значит, и вы пустились в свет. С вашим-то затворничеством, туда же…
Она засмеялась.
— Вы знаете, — обратилась она к соседке, — Алексей Петрович одно время проповедовал полное удаление от мира, как бы сказать, полумонашеское состояние.
Соседка взглянула на него холодновато и ответила:
— Вот как!
Их познакомили. Она называлась Анна Дмитриевна. Христофоров сел на край кресла и сказал:
— Одно время действительно я жил очень замкнуто. Но теперь — нет. Вы знаете, Наталья Григорьевна, эту весну я, напротив, даже много выезжал.
Анна Дмитриевна вдруг засмеялась.
— Отчего вы так странно говорите? Точно… — она продолжала смеяться, — простите, но мне показалось… как‑то по–детски…
Христофоров слегка покраснел.
— Я не знаю, — сказал он и обвел всех глазами, — Я, Может быть… не совсем так выражаюсь.
178
Впервые: Слово. Сборник восьмой. М., Кн–во писателей в Москве, 1918. С. 129–250//Собр. соч., книга шестая. Голубая звезда. Рассказы. Пб. — Берлин — М., изд–во 3. И. Гржебина, 1923. С. 5–144. // В письме к Л. Н. Назаровой от 29 декабря 1968 года Б. Зайцев писал: «Иван Алексеевич Новиков — мой давний друг, с молодых его и моих лет (отчасти прототип Христофорова в «Голубой звезде»)». (Личный архив Л. Н. Назаровой.) В архиве Брюсова сохранилось стихотворение Новикова 10–х годов «Больная звезда», которое можно считать одним из источников темы «Голубой звезды». Об этом см. подробнее в издании: Зайцев Б. К. Голубая звезда. Повести и рассказы. Из воспоминаний. М., «Московский рабочий», 1989, С. 569–571.