Вечером вся родня высыпа́ла на улицу и еще долго стояла возле дома. Взрослые чинно беседовали, старшие двоюродные братья рассказывали о первых любовных похождениях или о военной службе, а мы с Саррой прыгали на одной ножке по ступенькам перед парадным, смотрели на переливающиеся огни рекламы или искали на небе среди городских крыш и шпилей Большую Медведицу — отец описывал созвездие так живо, что нам казалось, будто там наверху действительно распластался огромный зверь.
Мы с сестрой были близоруки (особенно я), но не знали об этом и до девяти лет жили вне реального мира. Например, в монастырской школе география первое время оставалась для меня тайной за семью печатями. Священник произносил названия рек и гор и показывал их на карте Каталонии. С моего места я видел не карту, а некое расплывчатое пятно, однако считал, что так и нужно. Только когда меня вызвали отвечать урок и велели показать эти реки и горы, я, впервые обнаружив извилистые цветные линии, открыл рот от изумления. То же самое происходило и в театре — это был театр говорящих теней — и со звездами: я различал самые близкие к Земле, самые яркие. Звезды казались мне круглыми шариками с тонкими светящимися лучиками, и, впервые увидев их сквозь очки, я страшно огорчился.
Так вот, мы с Саррой, толкаясь, наперегонки сбегали по лестнице бабушкиного дома — кто быстрее добежит до угловой скамеечки, специально устроенной на каждом этаже, чтобы те, кто поднимается, могли немножко отдохнуть.
Потом мы шли домой, напевая песенки или выговаривая скороговоркой: «От топота копыт пыль по полю летит», или принимались играть в салки, бегая вокруг взрослых, и мама всегда говорила: «Господи! Ну неужели вы не можете ходить как нормальные люди!»
А дома нас уже ждала консьержка: «Ну что, теперь ужинать?»
Такая же дурная привычка — обсуждать вслух действия окружающих — была у владельца писчебумажного магазинчика на углу улицы, сеньора Рабинада. Покупаешь линейку: «Ну, будем чертить? Хе, хе…» Или ластик, или клей: «Стирать? Клеить?»
Слава богу, сеньор Рабинад не торговал туалетной бумагой.
«Ну что? Будем переводить?» — сказала бы наша старая консьержка Жоакина, если бы видела, как в четверть седьмого утра я вхожу в рабочий кабинет, снимаю пиджак и включаю диктофон.
Да, я прихожу сюда переводить и ищу в этой работе хоть какое-то оправдание собственному существованию. Дома же я чувствую себя не в своей тарелке, ведь я не занимаюсь моим главным делом — литературой, а потому не могу нормально жить, смеяться и любить родных.
На службе я вовсе не писатель, здесь от меня ничего подобного не требуется, вернее, требуется, чтобы я навсегда позабыл о всяком писательстве. Работа моя простая: стопку бумаг на английском языке перевести в стопку на приблизительном испанском, не слишком много глазеть на диких уток, вот, собственно, и все.
Хотя, прежде чем поступить на службу, я прислал сюда curriculum vitae[33], где значилась профессия «писатель» и указывались названия дюжины романов. Конечно, большинство коллег, начиная с шефа, прекрасно осведомлены о моих трудах на литературном поприще. Но они знают также, что писал я «по-каталонски», а это уже другое дело. Нет, нет, никакого национализма, все сотрудники ВСА — или почти все — люди левых убеждений, они понимают и разделяют наши заботы и даже проявляют явные симпатии к каталонцам. Но человек, пишущий романы по-каталонски, при всем к нему уважении, для них не писатель. Истинный патриот, защитник интересов своей «малой родины», собиратель фольклора, он предпочел быть первым в деревне, чем последним в городе, опубликовал несколько книг лишь потому, что они написаны по-каталонски, но «в масштабах нации» не смог бы соперничать с корифеями, пишущими, как водится, по-испански.
Наверное, я сейчас не в настроении, а потому несправедлив. Разве коллеги обязаны ежедневно прочитывать на сон грядущий главу моего романа, а утром пересказывать мне ее содержание?
К тому же есть и счастливые исключения. В соседнем кабинете работает некий «билингв», он часто говорит со мной по-каталонски, всегда интересуется «творческими планами» и каждый раз обсуждает одну и ту же книгу (единственный из моих романов, который некогда прочел). Очень мило с его стороны. А иногда с ревизией из Мадрида к нам жалует сеньор Каньисарес. Давным-давно, во время поездки в Канаду, он имел удовольствие прочесть в самолете роман «Возвращение», естественно, в испанском переводе, и с тех пор не устает вспоминать об этом. А наша машинистка, член Клуба любителей книги? Однажды она вытерла пыль со своей богатой коллекции книг и обнаружила испанский перевод романа, написанного одним сеньором, моим однофамильцем. Узнав, что однофамилец — не кто иной, как я, она очень обрадовалась и прочла книгу.