— На что намекаешь, подруга?
— Девочки, не хватает вам еще меж собой собачиться, а ну замолкли обе! Ведь товарищ Кунцевич прав — для этой дуры, черная отметка в личном деле страшнее любого выговора. В "смоленцевках" доучится — и никуда дальше ее не возьмут, ни в "клуб образцовых советских жен", как сам товарищ Пономаренко нас называет, ни в нашу Академию. В ФЗУ пойдет, дальше на завод, может человеком станет, за какого-нибудь слесаря Петю замуж. Ну а мы себе еще "настоящих полковников" найдем. Вон их сколько на нашем курсе — пусть пока и ниже чином.
— А мне другой не нужен! Как вспомню… ой, ну что мне, опять раненой оказаться, чтоб он меня снова, на руках?
— Томка, тебе ж сказали, не будь дурой! Поспешность важна при ловле блох и тараканов. Маша Синицына, что за Валентином Георгиевичем замужем была — до того с ним больше двух лет ходила, пока он ей предложение сделал. Так что не бойся, что кто-то тебя опередит. Да, и подсказка тебе — ему нравится, когда девушка одеждой и манерами на нашу "Анну Великую" похожа. Ну и смелых уважает — я на "Нахимове" тогда была, так мне рассказывали, Валентин Георгиевич первым в каюту входил, где бандеровцы засели, за ним ребята, кто у нас учатся, и Маша тоже, с санитарной сумкой, готова помощь оказать.
— Так войны нет, а то бы я тоже заявление, и на фронт… Ой, девочки, ну как мне себя показать, чтобы он заметил?
— Томка ну ты что, забыла, как в госпиталь попала? А что летом в Львове было — как там Маша погибла, и саму Анну Петровну чуть не убили? И меня тут в Москве, хотели машиной задавить[12]. Так что у этой Сталиниды перед нами привилегия — гораздо больший шанс до пенсии дожить и от старости умереть.
— Как попала, так вышла! По мне, так лучше жить так, чем в какой-нибудь Америке, скука и тоска, без смысла, без цели. А мы — историю творим. Люсь, а отчего полковники "настоящие"?
— А это нам рассказывали на истории, пока ты в лежала. При царе было, что в отставку офицеру присваивали следующий чин, с правом ношения мундира, вроде все так же как у прочих — только генералом такому полковнику не стать никогда. Ну а "настоящий", это который на службе получил, и в генералы вполне может. Деление в обиходе было в основном, среди женского пола, на предмет будущих женихов.
— Ой и дура же Сталинида, чего лишилась!
(фантазия). Кольер уикли. Третья Мировая война. Выпуск 1.
14 июля — День Взятия Бастилии. Национальный праздник французского народа. И, по традиции, в этот день Президент Франции произносит публичную речь.
Президент взошел на трибуну. Что он хотел сказать — безусловный патриот своей страны, глава "Сражающейся Франции" в годы войны и правитель Французской республики в нелегкое послевоенное время? Обеспечивший своей любимой Франции "классовый мир", равновесие, долгие годы устраивающее и правых и левых. Но упорно не желавший понимать, что глобальная коммунистическая угроза требует от всего свободного мира сплотиться единым фронтом, не думая о национальном эгоизме, вносить свой обязательный вклад в общее дело, борьба требует жертв! Однако же, "прекрасная Франция превыше всего". Качества национального лидера, достойные похвалы — но эпоха требовала уже другого.
На чердаке дома, примыкавшего к Площади Бастилии, маленький человечек азиатского вида прижал к плечу приклад снайперской винтовки. В кармане у него лежали документы на вьетнамское имя — но убийца был не вьетнамцем, а якутом, представителем одной из бесчисленных сибирских народностей, населяющих СССР. Его звали Хуйдабердын Нагибамбеков, раньше он, подобно всем людям своего племени, живущих одной охотой, бил белку в глаз одной пулей из боевой винтовки, в недавнюю Великую Войну на фронте он вписал на свой боевой счет четыре сотни немцев и японцев, за что был награжден четырьмя орденами Славы (советский аналог русского солдатского "Георгия"). После войны ему сделали предложение, от которого нельзя отказаться — перейти в кадры НКВД, чтобы заниматься устранением людей, опасных для интересов СССР. Он согласился — метко стрелять, это все, что он умел делать, а платили за каждый выстрел очень хорошо, больше чем могло заработать все его племя за обязательную годовую сдачу пушнины в колхоз.
Президент открыл рот. И тут же его голова раскололась как арбуз. Толпа на площади секунду молчала, не в силах поверить в случившееся, затем послышались крики. Охрана Президента, выхватив оружие, готова была стрелять — но никто не видел, откуда прилетела пуля. Наконец солдаты и полицейские бросились к подъездам рядом стоящих домов — когда убийца, с сожалением оставив на чердаке винтовку со стертыми отпечатками пальцев (жалко, отличный экземпляр Маузер-Токарев, с великолепным боем, сколько из него отстрелял, пристреливая, душой прикипел — но придется бросить, ничего не поделать), уже спустился по черной лестнице и через проходной двор вышел на соседнюю улицу.