— Дай мне, пожалуйста, – Лили попутно посмотрелась сама, пустила по бледно–желтым стенкам купе солнечного зайчика и поднесла зеркальце к носу Снейпа: в доказательство, что этот Люпин и впрямь кое‑что умеет!
— А я – Джеймс Поттер! – сообщил, зализывая губу, бывший враг. – Если бы не подножка – нипочем бы ты меня не уронил.
— Не подножка, а подсечка, – возразил Снейп.
— А разница?
— Подсечка – по правилам.
— Дурацкие правила! Покажи!
— Здесь?
— А почему нет?
А в самом деле – почему? Снейп не заставил себя упрашивать далее, но на этот раз придержал соперника в падении. Блэк внимательно наблюдал.
— Теперь я! Я понял…
— Фигушки! – оттер его Поттер, поднимаясь. – Сначала я сам его уроню…
Снаружи открыли дверь, и напротив купе остановилась тележка.
— Ну, что, ребята, не хотите перекусить?
Поттер первым оказался у тележки. Снейп – из любопытства, подошел тоже. Блэк и Люпин не тронулись с места. Лили, опасливо разглядывая незнакомые сладости, поинтересовалась:
— Сев, тыквенное печенье – это вкусно?
Ничего подобного она никогда не пробовала и даже не видела, но если волшебный шоколад даже в виде лягушек вряд ли сильно отличался от обыкновенного, то…
— А что такое “сдобные котелки”?
Снейп пожал плечами.
— Вкусно. Наверное…
— Ты – маглорожденная! – сообразил Поттер. – Тогда ты должна попробовать все! – и выложил на тележку столбик серебряных монет. Оглянулся на оставшихся в купе и принялся отбирать сласти. Вернувшись в купе, Поттер вывалил добычу на столик и объявил:
— Разбирайте! Всем хватит! – Откусил голову шоколадной лягушки и вернулся к теме, прерванной появлением тележки:
— Где ты научился так драться?
— Поживи с мое с маглами…
— Ты? С маглами? Ты тоже маглорожденный?
— Я не гря… – Снейп сделал вид, что подавился печеньем. – У меня отец – магл. – Подумал и добавил: – Это он научил меня драться. – И сглотнул.
— Значит, ты – полукровка? И ты хочешь в Слизерин? Тогда у тебя и впрямь ума не больше, чем храбрости.
Северус вспыхнул – только на этот раз его щеки окрасило удовольствие.
— А за умом, кстати, – и не в Слизерин, – подал голос Люпин. – Умники – это Рэйвенкло.
— У меня мама училась в Слизерине.
— А у меня – вся семья, – напомнил Блэк.
Некоторое время они молчали, все шестеро, глядя в окно, и с каждым перестуком колес пейзаж по ту сторону стекла становился все более волшебным.
Поднять перчатку
В окно гриффиндорской спальни в упор били лучи золотого послеполуденного солнца. Ремус Люпин заслонялся от него книжкой, Питер Петтигрю – прикроватным пологом, а Сириус Блэк сидел на широком подоконнике спиной к свету. Спина только что не плавилась, но это все равно было лучше, чем щуриться на тяжелый диск, блестевший ярче, чем все вместе взятые свеженачищенные квиддичные кубки.
Выдержав выразительную и довольно продолжительную паузу, Блэк вопросил накаленную тишину:
— Сумасшествие лечится?
Люпин, перевернув страницу, отозвался с безразличным видом:
— Проконсультируйся у Помфри.
Блэк скептически хмыкнул:
— Только не в нашем лазарете. Это же не насморк!
Люпин бросил прикидываться, что читает.
— Ну, и не оборотничество…
Петтигрю жадно поинтересовался:
— А кто свихнулся?
Блэк фыркнул:
— А сам ты не видишь?
Не видеть на самом деле трудно, потому что повсюду в спальне шестикурсников начертаны инициалы “Л” и “Э” различной величины и формы: ими расписаны стены, они покрывают потолок и пол – и валяющийся на постели в одежде и обуви Джеймс Поттер рычит, чтобы на них не наступали! – они вписаны в проемы между окнами, ими, как готическими витражами, украшены стекла…
Петтигрю вопросительно покосился на Поттера. Блэк сардонически усмехнулся:
— Ну, он, конечно, тоже…
Поттер, почти не целясь, выстреливал из волшебной палочки в малиновый полог, прожигая его насквозь. Сквозь дырочки падал свет, и казалось, что на пологе зажигаются звезды. Звезды складывались все в тот же осточертевший вензель.[2]
Блэк наконец решился:
— Джей… твое состояние – имеет оно какое‑то отношение к вашему с Эванс вчерашнему разговору в библиотеке?
Джеймс оборвал на полуслове очередное разрушительное заклинание, приподнялся, опершись на локоть, и ткнул палочкой в сторону Сириуса:
— Это не был разговор! – он рубил фразы, взмахивая палочкой так, будто рисовал ею в воздухе восклицательные знаки; разобиженный инструмент шипел и плевался искрами. – Это был ультиматум! Она сказала, что впредь вообще будет разговаривать со мной при одном только условии…