Под ногами шуршит что-то. Манька недовольно приоткрывает один глаз. Я наклоняюсь и достаю из-под лавки пучок сухой полыни. Она растёт здесь повсюду, покрывая горы серо-зелёным жёстким ковром, отчего те кажутся сказочными исполинами в зеленоватых доспехах.
Пучок ветхий, того и гляди рассыплется. От него пахнет пылью и печалью. Полынь используют не только как лекарственное средство, но и от сглаза. Я вспоминаю, как бабушка, разводя огонь в очаге, неизменно бросала в него пучок полыни, приговаривая: «Сгинь, дурной глаз, умолкните злые уста, замри злое слово. Полынь-трава, отведи от нашего очага всякое зло, всякую нечисть, мокрицу и шашель. А добро приваживай к дому. Фу! Ха! Аминь!» И стлался над бабушкиным садом, над её руками сизоватый горький дым, и не было слаще и роднее этого полынного духа.
Часы нехотя и тихо бьют пять утра. Скоро встанет хозяин, ему ни свет ни заря на пасеку. Надо проверить рамы, проветрить улья, собрать цветочную пыльцу, нарезать свежего мёда в сотах.
Да вот и он — кормилец семьи — мёд. Янтарное чудо в хрустальной вазе. А рядом вазочка поменьше с утрамбованной цветочной пыльцой. Кажется, что и стены пропитаны медовым духом. Мёд, пыльца, прополис, маточное молочко — всё даёт пчела-труженица, благосостоянием своим обязана семья мёду и благодарна ему за это.
Голоса ночи постепенно стихают. Одна за другой гаснут крупные звёзды, на сером востоке появляется бледно-розовая полоса. В кухню входит заспанный хозяин. Манька потягивается недовольно на печке: разбудили царевну, видите ли…
— А вы что же, не ложились? — удивляется хозяин. — Так вас потом разморит, весь день носом клевать будете.
Я уверяю его, что клевать носом не буду и что отлично выспалась и встала незадолго перед ним. Врать нехорошо, конечно, но зачем, же посвящать человека в причины своей бессонницы?!
— А будете яичницу с помидорами? — заговорщицки подмигивает мне хозяин. — Пока никто не встал, я сейчас её сварганю по собственному рецепту. Помидоры свои, с огорода, без химии. Пальчики оближете. И чай заварю с горным чабрецом.
Он разжигает печку сосновыми ветками и шишками. Огонь лениво вьётся по стенкам, стелется синими струйками и вдруг вспыхивает оранжевым весёлым светом. В кухне пахнет смолой, мёдом, цветами, и запах этот тоже веселит, успокаивает.
Хозяин не спеша ставит на печку чайник и большую чёрную сковородку. Кидает в неё кусок сливочного масла, оно сразу же тает и мелодично шипит, словно поёт.
Так же сосредоточенно хозяин надрезает крест-накрест четыре больших розовых помидора, кладёт их на сковородку и накрывает её крышкой. Сковородка неистовствует и плюётся масляными брызгами. Те мгновенно вспыхивают на горячей печке и сразу превращаются в синий пахучий дым.
Но вот помидоры достаточно пропеклись, шкурку с них снять легко. Я наблюдаю за отточенными движениями хозяина. Его рабочие руки на удивление легки и изящны, так виртуозно он колдует над яичницей.
Очистив помидоры, он нарезает их кружками, посыпает чёрной солью и красным перцем и снова бросает на сковороду томиться. Те скворчат, пуская сок. Тем временем в чашку выпускаются шесть яиц, одно за другим, легко взбиваются и — вуаля! — отправляются к помидорам. Наблюдать за этим процессом — удовольствие, настолько он зрелищный и музыкальный!
Манька немного волнуется, но виду не показывает, часть хозяйской еды ей положена по праву рождения в этом доме, поэтому волнение чисто символическое!
Пока ведутся приготовления, хозяин посвящает меня в тайны своей работы. Пчеловодство — целая наука, увлекательная и серьёзная. Как и жизнь самих пчёл: словно маленькое государство с собственными законами, правлением и чудом строительного искусства — сотами. Каждая ячейка — совершенство линий! Хозяин воодушевляется, и некрасивое лицо его становится одухотворённым. «Понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке»[1], - кажется, сказано про него. Все же как прекрасен может быть человек, когда он увлечён своим делом!
И вот, наконец, альфа и омега сегодняшнего утра — румяная, жёлто-алая скворчащая яичница на столе. Уже закипел чайник, и хозяин занят новым ритуалом — словно священнодействуя, он ополаскивает фарфоровый заварной чайник, насыпает в него чёрный чай, щепоть чабреца и ещё каких-то сиреневых сухих цветов. «Медуница», — догадываюсь я.
Аромат от чая волшебный. Мы неторопливо, стараясь не обжечься, поглощаем свои порции. Хозяин ставит сковородку на край печки, чтобы яичница не остыла: скоро встанут завтракать и остальные.