Марта Р. отстранилась от него, и репортер в последний раз посмотрел в ее серые глаза, которые стали знамениты так же, как и ее преступление, — ведь убийца, лишенный привлекательности, обычно не способен заинтересовать публику.
Она собралась с силами и направилась к дверям монастыря. Молодой фотограф принялся за дело. Он работал очень проворно, перебегал с одного места на другое, выбирая позицию, и при этом ни на секунду не отрывал глаз от видоискателя.
Марта Р. позвонила. Через несколько минут дверь отворилась, и появилась монахиня. Фотограф расположился так, чтобы обе они оказались в поле его зрения. Он щелкал затвором аппарата так стремительно, словно стрелял из пулемета, боясь упустить цель, и, прежде чем за Мартой Р. закрылась тяжелая дверь, он успел сделать несколько снимков.
Шофер курил, стоя возле машины.
На этот раз Венсан Тиссер сел впереди.
— А она была симпатичная, эта женщина, — сказал шофер. — И если б не ее преступление, да еще такое жуткое…
— Не пойму, почему она решила уйти в монастырь, — сказал фотограф. — Она что, отвыкла от свободы?
— Жизнь свою можно устроить везде: в тюрьме, в монастыре — все равно где, особенно когда она тебя уже достаточно потрепала и ты достиг определенного возраста. Наступает момент, когда тебе вообще не хочется жить и ты готов броситься в Сену, — объяснил Венсан Тиссер.
— И все же, — сказал Фред, — первый раз я провожаю такую хорошую женщину в такое гиблое место.
Они добрались до Безансона и у выезда из города заправили машину.
— Если ехать с приличной скоростью, — сказал шофер, — через пять часов будем в Париже.
Мими[19]
Впервые Пьер Буржуа увидел Мишель Н., когда ей было не больше двадцати. В то время он работал редактором в рекламном агентстве. Начинающая художница приехала в Париж из провинции. Это была безвкусно одетая пухленькая блондинка с большими серыми глазами беззащитной жертвы — сама невинность. Но не скрывалась ли за этой кажущейся детскостью искусно разыгрываемая комедия? Мишель тут же переименовали в Мими, и многие не упускали случая шлепнуть ее по заду.
Пьер сталкивался с Мишель очень редко, и все же из сплетен и случайных разговоров с ней он узнал, что приехала она из Фижака совершенно одна, надеясь устроить свою жизнь в столице. Юго-западный акцент выдавал в ней жительницу департамента Ло. Пьера всегда поражали люди, которые ехали в Париж в расчете на свою счастливую звезду. А шансов на удачу было так мало! Что ожидало их? Большие, широко раскрытые глаза Мими, казалось, были созданы для того, чтобы поведать окружающим обо всех невзгодах и обидах, которые сыпались на нее, как из рога изобилия.
Директором агентства, где работали Пьер и Мими, был некий Гувьон, мужчина лет сорока, жизнерадостный верзила, любитель вкусно поесть и поухаживать за женщинами. Он никого и ничего не принимал всерьез, даже самого себя. Дела его мало занимали. К служащим и вообще ко всему на свете он относился с любопытством посетителя зоопарка, прогуливающегося вдоль вольеров. Мишель, которая изо всех сил старалась быть похожей на парижанку, в особенности забавляла его. Он частенько делился своими мыслями с Пьером, видя в нем почему-то достойного доверия собеседника.
Однажды после обеда директор агентства вместе с Пьером и художником-графиком отправились к своему заказчику в Нейи (парфюмерная фирма, для которой они выполняли заказ, располагалась в громадном здании из стекла и бетона), чтобы на месте с главой фирмы обсудить готовые эскизы. По предложению графика с ними отправилась и Мишель, в ее обязанности входило таскать папку с рисунками. Дискуссия была долгой и упорной. Почти все варианты были отвергнуты. Несколько подавленные, они расстались с заказчиком только в десять часов вечера. Художник куда-то торопился. Он сил за руль своего спортивного автомобиля и тут яле исчез. Гувьон, Пьер и Мими возвращались втроем.
— Идиотская профессия, — ворчал Пьер, когда они садились в машину Гувьона. — Вся наша работа — я не решаюсь назвать подобное ремесло искусством — зависит от мнения людей, которые ни черта в этом деле не «мыслят».
— Что поделаешь, — сказал Гувьон, встряхнувшись, словно медведь, которого окатили из ведра водой. — Одно время я мечтал стать писателем. Но когда подумал, что каждый мало-мальски грамотный идиот начнет судить обо мне и о том, что я делаю, я решил — к черту! И сжег рукопись.