Луковка пожевала губу.
– Как это случилось? – Пальцем указывать не решилась, только кивнула, но Чайка поняла сразу.
– А, шрам. Не люблю про него говорить.
– Прости, – потупилась Луиза.
– Да что ж ты тушуешься? – Жизель издала грудной смешок. – Смелее надо быть, волчье время, съедят. Так и быть, тебе расскажу.
– Я никому больше…
– Поняла, поняла. – Чайка вытянула ноги и пошевелила пальцами. Чулки были перелатаны вдоль и поперек. – Когда маман только сбежала от нас с отцом, он в запой ушел, я его не видела. Чем жила, не помню, может, соседка подкармливала. Мне всего года четыре было или пять. Она же и пристроила меня в приют, чтобы не загнулась с голодухи. Там я пробыла недолго, папаша нагулялся, разыскал меня и забрал. Но в приюте я и получила этот рубец. Зима была, как сейчас. Холодно – жуть! Ненавижу холод, – буркнула она и взялась за кочергу. Отворила ей дверцу печурки, поворошила уголья и закрыла. Воздух заметно потеплел. – Мы с другими щенками кучковались вокруг очага. Все тощие, вшивые, у кого понос, а у кого и золотуха. Но уже злобные, как взрослые собаки. – Чайка хохотнула хрипло и коротко. – Подрались за теплое место. Никто, понимаешь, не хочет стучать зубами в тени, пока другому лучше твоего. Сначала потолкались, потом щипки, кто-то начал кусаться. Не помню, как вышло, но уголек выпал из той печурки, а какой-то говнюк меня как раз по полу валял и мутузил. Ну я о тот уголек виском и приложилась. Говорили, хорошо, что не ослепла.
Жар от печи становился все сильнее, щеки и грудь горели.
Луковке вдруг захотелось погладить Чайку по голове, утешить спустя многие годы, но она понимала, как глупо это будет выглядеть. Картежница еще и на смех ее поднимет за излишнюю чувствительность, и миг взаимопонимания будет разрушен. Вместо этого Лу спросила:
– И ты что же, не боишься огня с тех пор?
– Не, огня не боюсь. А вот людей – да, опасаюсь.
А жар между тем стал совсем нестерпимым. Луиза хватанула воздух ртом, рванула на груди шнуровку, попыталась стянуть тугие, заскорузлые от крови бинты.
– Луковка, тебе плохо? – спросила Чайка совсем уже низким голосом.
– Нет, это просто печка…
– Луковка? Да дайте вы уже воды, дерьмоеды!
– Мне просто… так жарко… дышать нечем… Чайка, с кем ты говоришь?.. Нелепица, какая нелепица. – Луиза резко перевернулась на бок, скорчилась и заскулила.
Нечто грызло ее изнутри, сдавливало неровно бьющееся сердце, мешало дышать. То ли боль в плоти, жилах и костях, то ли тоска – лютая, звериная.
– У нее лихорадка.
– И поделом суке бешеной! Она спятила! Спятила, понимаешь?! Я еще тогда понял…
– Maldita bruja[2]. – Смутно знакомые слова и голос. – Пристрелить ее, и дело с концом.
– Она плевалась кровью и смеялась, слышишь? Смеялась, пока ее били в том сарае. Они все сумасшедшие, отморозки!
– Заткнись! Воешь, как баба на поминках! Кто подойдет – я вам глотки повырываю, поняли?! Этими, мать вашу, руками!
– Нильс, они тебя убьют!
– Да мне посрать. Пусть попробуют.
– Hija de puta. Que muere!
– Tenemos a arrancar su corazon y entregarlo al Don. Es nuestro leyo![3]
– Имеют право, она убила…
– Тебя там не было, Дюпон!
Луиза перевернулась на живот и понемногу начала подтягивать под себя колени, искать руками опору, но камни под ней шатались, как при землетрясении. Желчь ленивыми волнами подкатывала к пересохшему горлу.
Она сделала усилие, чтобы не прислушиваться более к голосам снаружи, пытаясь собрать себя и свою память по кускам. Куски были из гнилой ткани и расползались пестрыми вертлявыми нитями.
Луиза помнила черные волны и серый песок. Запах водорослей, пороха и конского пота на своих ладонях. Помнила стеклянный перезвон звезд над головой и злобное шипение моря, лижущего ее сапоги.
И кровь Чайки, смешанную с соленой водой.
– За что… За что?
Потом ее настигли всадники. Нильс и, кажется, Херонимо. Луиза не убегала, не отрицала. Они видели все.
Тогда-то ее и накрыло спасительное отупение, обернувшееся забытьем. Последнее, что девушка видела и могла воссоздать перед внутренним взором, – то, как тело Венделя подняли и взвалили на его коня поперек седла.
3
Сучья дочь! Чтоб она сдохла! Мы должны вырвать ей сердце и отдать его Дону, как велит закон!