Хорхе давно знал, что проход в глубине скалы ведет не в ее непролазные недра, а на другую сторону, и держал это в тайне. На всякий случай.
Это знание спасло их никчемные жизни.
Они быстро добрались до Сан-Мора и сели на первый попавшийся корабль, оказавшийся китобойным судном. Оно уходило на незаконный промысел на север, где царили несовместимые с жизнью морозы, а в небе, говорили, висели сияющие иллюзорные замки. Древние северяне считали их мостом между мирами.
Поначалу Дюпон жалел, что не удалось прибиться к корсарам, потом загорелся идеей увидеть север своими глазами, но, проведя на борту всего-то три дня, потух. И теперь мечтал только об одном – при первой же возможности сойти на землю и вернуться в родное поместье в Галлии. Упасть в ноги отцу, попросить прощения за беспутство и транжирство, за азартные игры, пьянство и продажных девок, за неоправданный риск честью семьи и собственной жизнью. И ради чего?
Морок растаял. Он хотел приникнуть к ароматной земле солнечной Галлии, расцеловать нежно-зеленые виноградные лозы и никогда, никогда больше не покидать дома.
Но до ближайшего кантабрийского порта, где капитан планировал пополнить запасы пресной воды, было еще далеко.
По скользкому от рыбьих потрохов полу к Фабиану пожаловало очередное ведро с помоями.
– Вынеси. И только попробуй расплескать, мать твою, я тебя самого на похлебку пущу, понял? – буркнул кок, не поднимая на помощника глаз.
Дюпон отшвырнул тупой нож, подхватил ведро и двинулся вверх по скрипучей лестнице.
По крайней мере, в отличие от первого путешествия на корабле, у него была возможность выходить на поверхность и дышать свежим воздухом.
И мочиться прямо в море, чем он и занялся после выполнения поручения.
Еще одна улыбка фортуны – им не выпала честь подбрасывать уголь в жерло двигателя, на его раскаленные лопасти, похожие на титаническую пасть. Легкие закоптились бы, и до смерти привязался сухой кашель.
Хорхе все еще отмывал палубу, но теперь он силился достать лохматой шваброй до трубы, из которой валил угольный чад.
Вроде нормальный парень, голова на месте, руки-ноги целы. И как его только угораздило клюнуть на эту недоделанную бандитку? Окрутила, троллья дочь, и не далась. Ни ему, ни полоумному беззубому каторжнику, хотя и перед тем задом вертела. Подумать только – собственными руками отрубила, кровь брызгами по лицу. Хотя, если подумать, она была недурна фигурой.
Только бы отец принял его обратно.
Он скажет… скажет… Как много нужно сказать старику!
Отряхнувшись и заправив рубашку, Фабиан взялся было за веревочную ручку ненавистного ведра, но тут заметил, как группа иберийских матросов сгрудилась на другой стороне палубы. Они гроздью нависли у самых перекладин и галдели, указывая на что-то в скалах у берега.
Возвращаться к бешеному коку не хотелось, или хотя бы не так скоро, поэтому он решился подойти.
Судно должно было проходить мимо берегов провинции Павао со столицей в небольшом городке, знаменитом театрами, садами, кабаками и домами терпимости, – он знал это из разговоров.
Но когда Фабиан приблизился к матросам, то не сразу понял, что привлекло их пристальное внимание. Пришлось спрашивать.
– Да вот глядим, дворец отгрохали на самом отвесе, – охотно пояснил чернявый старик, иссушенный морем. – Хоромы из белого камня! Живут же люди!
– Да где?
– Да вон, вон! Видишь, chico[4]?
– Теперь вижу.
Он видел. Почти сказочный дворец, какой нарисовала бы его младшая сестра, если бы пережила скарлатину. Синяя черепица, белые стены, радужные витражи – это здание возводили для обожаемой женщины, сколько бы лет ей ни было.
– А там, гля, написано чегой-то! Прямо на скале выдолблено! Это не по-нашему или я совсем слепой стал?
Матросы загалдели. Но Дюпон уже все понял. Понял и внутренне сжался.
– Это не на иберийском. Это язык Кантабрии.
Слова дались ему с трудом.
– И чего там? Чего написано?
– Там написано: «Ворон и Чайка».
Моряки снова забормотали:
– Ну, ворон, понятно еще. Гордая птица, мясо клюет у мертвых. Но чайки? Что толку в них?.. Только палубу засирать и горазды! Тьфу, перестрелять бы их, подлюк! И жрачку воруют, только зазевайся!
Фабиан хотел бы забыть иберийский язык – весь, до последнего слова, до последнего звука, только бы не вгрызались в уши мелкие суждения низких людишек.