«М-да-а… – вздыхает режиссёр. – Такие маленькие, а уже такие уроды».
«Ага… – писатель тоже вздохнул. – И в этом случае есть лишь три пути: самый распространённый – пустить всё на самотёк; самый сказочный – любовью и лаской исправить этого зверёныша; и самый действенный…»
«Удавить..?» – вклинивается мой друг-порнограф.
«Увы…» – кивает писатель, поджав от досады губы.
«Да вы с ума сошли, – восклицает актёр. – По-вашему, всех нужно удавить к чёртовой матери?! Как так-то?»
«Ну вот опять в тебе заговорил червяк светского гуманизма, – отвечаю я. – Мы сейчас предложили лишь самый действенный способ борьбы с неутешительным следствием…»
«Массовым скотством,» – уточняет режиссёр.
«Да, – киваю я. – А с причиной можно бороться лишь… ах… м… чёрт… – не нахожу я хорошего и положительного ответа. – Чёрт, выходит, что нужно удавить всех выродков, чтоб они не плодились! Вот. А людей оставить».
«Это, кстати сказать, собственно, и есть ядро его теории, – насмешливо-доверительным тоном говорит режиссёр актёру. – А то ты постоянно спрашиваешь, а я постоянно не нахожусь, что тебе ответить».
«Если кто-то посчитает это кощунственным и нереальным, то это больше уж нереально, чем кощунственно».
«Подожди, – прерывает меня актёр. – А какие критерии?»
«Критерии?»
«Да, критерии. Как ты будешь выяснять, кто тварь, а кто человек?»
«Хм-м… – посмеиваюсь я. – Не думай, что это так уж сложно понять, кто есть кто. Ты и сам каждый день это делаешь. И я, и он, и все мы».
«Так можно друг друга передавить, – продолжает актёр. – И никого уже не останется, чтоб теории строить».
«Поверь… если бы так оно было… стало… было бы жить куда лучше,» – говорю я.
«Ты мечтаешь искоренить зло?»
«Только это мне и остаётся: мечтать удавить и растоптать».
«А если в своём этом разрушении вдруг ошибёшься и уничтожишь не отродье, а человека? Что тогда?»
«В этом одна из проблем моей теории – в этой фатальной погрешности…» – отвечаю я актёру.
«Всё это навсегда останется областью домыслия: зачистки не случится из-за страсти общества к гуманизму и человеколюбию, – которые порой доходят до абсурда,» – говорит мой друг.
«Словарное значение слова “демократ”» – обращаюсь я к нему.
А он, улыбаясь, отвечает: «”Это конченный ублюдок, который будет бороться за право убивать детей, но при этом круглые сутки оберегать серийных убийц”»14
«Хм-м-м, – посмеиваюсь я, – всё верно».
«Это вы к чему?» – интересуется актёр.
«К тому, – отвечаю я, – что у общества должны быть чёткие ориентиры того, кому помогать и кого оберегать: сволочей ли от долженствующего наступить правосудия или же людей от этих самых сволочей? И давать ли право всяким упитым шлюхам и их трахалям рожать детей, или же кастрировать их к чёртовой матери, защитив тем самым множество людей, в частности, и того нерождённого ребёнка от поганой жизни в том гадючнике, который ему уготовили его никудышные родители?
«Да: и общество от этой свиньи, которая затем из него вырастет,» – вставляет мой друг.
«Угу, – киваю я, покусывая губы. – Вот ядро моей селекционной теории. Суть не в бессмысленных уничтожениях и разрушении, суть в попытке создания идеального общества».
«И скольких же для создания этого общества нужно уничтожить?»
«Этого никто пока не знает. Одно знаю точно: когда это случится на земле воцарится мир и покой».
«То есть никогда?»
«Именно… – киваю я актёру. – В том-то и заключается величайшая трагедия человечества как вида. Одно я знаю точно: идеи нигилизма в какой-то степени здравы – без разрушения старого невозможно воздвижение нового».
«Хм-м… – посмеивается мой друг, – революционер хренов».
«К тому же, – не обращаю я внимания на ремарки режиссёра, – никто и не говорит о том, что кто-то собирается разрушать всё дотла, до самого основания – уничтожению необходимо подвергнуть лишь саму болезнь».
«То самое поганое скотство!» – снова вклинивается режиссёр.
«Свифт называл их ехо,» – добавляет писатель.
«О-о-о! – восклицает мой друг. – Теперь понимаешь, – обращается он к актёру, – что мы здесь – не помешанные на жестокости и убийствах полудурки, насмотревшиеся Роба Зомби? Всё, о чём мы тут говорим, – уже классика».
«Да, – кивает писатель, – уже тогда, в восемнадцатом веке, Свифт в “Путешествиях Гулливера” ввёл понятие ехо, прикладывая его к людям. Правда, он это приложение осуществлял ко всем; и даже к себе».
«А ехо – это кто? Или что?» – удивляется актёр.
«Блин, ты чё, даже “Гулливера” не читал?!» – восклицает мой друг-порнограф.