Смерть в очередной раз подшутила над Жан-Жаком. Одному монаху — это был брат Ком[35] — удалось сделать ему зондирование, и он объявил, что мучиться Руссо будет сильно, но проживет долго. Тем временем доверенный человек Люксембургов вел поиски по всем детским приютам. По словам Руссо, он никого не нашел. Так ли это? 7 августа мадам де Люксембург сообщала ему: «Я неизменно надеюсь найти старшую», то есть ребенка, родившегося в 1747 году. Возможно, поиски должны были вот-вот увенчаться успехом, но Руссо передумал. 10 августа он ответил, что и успех поисков не принес бы ему удовлетворения: «Слишком поздно, слишком поздно». Он хотел этого прежде всего ради Терезы, — но была ли уверенность в том, что найденный ребенок, даже если он действительно был ее, не станет для нее «роковым подарком»? Лучше было оставить всё как есть. На следующий день мадам де Люксембург объявила, что посетит его в Монморанси: «Понадобились бы целые тома, чтобы описать Вам всё, что я думаю по поводу Вашего последнего письма; мне нужно сказать Вам сотню тысяч вещей». Пыталась ли она переубедить его? Мы этого никогда не узнаем.
Спустя несколько недель, 28 сентября, случился сюрприз: Жан-Жаку пришло таинственное романтическое письмо от некой женщины, которая не назвала себя: «Знайте, что Юлия не умерла и что она живет, чтобы любить Вас». Незнакомка не претендовала быть самой Юлией и называла себя ее подругой Клэр. Суровый Гражданин попался на крючок и признался, что хотел бы познакомиться с обеими, хотя «отшельник не должен подвергать себя опасности видеть каких бы то ни было Юлий и Клэр, если хочет сохранить свой покой».
Переписка продолжилась в том же тоне. Дамы беспокоились о его здоровье, умоляли его проконсультироваться у врача. Затем на сцену вышла сама Юлия, скромная, робкая, застенчивая как девственница при мысли о возможности увидеться с ним: «Человек, который заставил говорить Сен-Пре, будет слишком опасен для Юлии, связанной узами брака». Недоверчивый Жан-Жак спрашивал себя, нет ли здесь какой-либо мистификации — например, какого-нибудь «господина Юлии», который морочит ему голову. Вовсе нет, отвечала Клэр. Юлия не хочет, чтобы ее видели, «но если Вы приедете в Париж, то я покажу Вам через потайной ход только ее ножку, и Вы убедитесь, что эта прекрасная ножка не может принадлежать, мужчине». Подобное любезничанье грозило обернуться посмешищем, но Жан-Жак, этот неисправимый мечтатель, не мог заставить себя выйти из игры. Столь необычно завязавшаяся переписка, то нежная, то бурная, полная разрывов и примирений, будет длиться 15 лет.
Романтичные подруги раскрыли свое инкогнито только спустя три месяца. Та, что назвалась Клэр, была Мария-Мадлена Бернардони, невестка одного итальянца, давно прижившегося во Франции. Устав от грубых окриков «великого человека»[36], она вскоре покинула его. Юлией назвалась Мари-Анна Мерле де Фуссом, которой едва перевалило за тридцать. Прожив десяток лет в браке с Алиссаном де Ла Тур, секретарем-советником короля, она жила теперь отдельно от него, а в 1774 году и вовсе откажется от его фамилии и заменит ее на Франквиль. Сентиментальная и разочарованная, иногда в чем-то даже недалекая, она была неизменно предана Жан-Жаку и переписывалась с ним до 1776 года. Она благоговейно послужила его памяти, написав книжку «Жан-Жак Руссо, отомщенный своей подругой», и умерла в 1789 году. Их переписка — еще одно доказательство мощного влияния книги Руссо. Роман перешел в жизнь: женщины взялись играть роли Юлии и Клэр, убедив его взять на себя роль Сен-Пре, как будто мечта могла иметь продолжение в действительности.
В ноябре 1761 года произошло несчастье, которое на время отвратило Жан-Жака от всех этих романтических затей: мягкий зонд сломался, и осколок, который нельзя было извлечь, застрял в мочеиспускательном канале. На сей раз Руссо не сомневался, что наступил его последний час. Несколько дней спустя он предупредил Рэя, что не успеет сверить гранки «Общественного договора», Руссо приготовился к смерти и был-уверен, что уже не увидит два своих последних произведения, которые были ему дороже всех остальных: ведь они возводили здание целой системы — системы Руссо.
НАВСТРЕЧУ КАТАСТРОФЕ
Но он не умер, и его дела потихоньку продвигались — во всяком случае с политическим трактатом. Как обычно, Жан-Жак жаловался на своего издателя, хотя в данном случае он был неправ. Зная, что Руссо беспокоится о судьбе своей гувернантки Терезы, Рэй предложил назначить ей небольшую пожизненную ренту в 300 франков на случай его смерти. Растроганный Жан-Жак принял это предложение, причем согласился даже на меньшую сумму, но не связанную с его смертью: никогда не следует толкать людей на дурные мысли, не ставить доброе дело в зависимость от чьей-то смерти. Он отблагодарил славного малого Рэя тем, что согласился стать крестным отцом ребенка, который должен был скоро родиться.
С «Эмилем» всё было сложнее. Жан-Жак был уверен, что эта книга не может быть издана во Франции: смелые заявления в «Исповеди савойского викария» не оставляли ей никакого шанса обойти цензуру. Мадам де Люксембург считала, что издатель Рэй не давал за нее должную цену, и бралась сама найти лучшие условия. Через Мальзерба, директора издательства «Либрери», она связалась с. издателем Гереном: тот посоветовал ей отдать «Эмиля» какому-нибудь парижскому издателю, который сумеет напечатать книгу в Голландии, и подсказал обратиться в объединенное издательство Дюшесна и Ги.
В августе 1761 года Дюшесн за шесть тысяч ливров приобрел книгу в собственность, при условии — вполне в духе Руссо, — что он должен быть не издателем, а ее депозитором во Франции. Дюшесн все-таки решил печатать книгу сам и только к середине ноября заключил договор с Неольмом в Гааге — не как с хозяином типографии, а как с соиздателем. Таким образом, в соответствии с издательскими и цензорскими правилами того времени, должны были появиться два одновременных издания: одно в Париже, другое в Гааге, которое, по сути, ограничилось тем, что перепечатало парижское издание. Мальзерб узнал об этом, но слишком поздно, чтобы вмешаться, а Руссо узнал об этом еще позже. Он был уязвлен: поскольку парижское издание должно было служить образцом, то он должен был проследить за ним, чтобы в текст не вкрались искажения или ошибки.
Жан-Жак был уверен в том, что доживает последние месяцы, и впал в кризис тяжелой мнительности. Он убедил себя, что с изданием его книги происходят какие-то необъяснимые проволочки, что Дюшесн заставляет его править одни и те же гранки. И почему начали печатание со второго тома? 8 ноября он пишет Дюшесну: «Мне теперь ясно, месье, что моя книга чем-то удерживается, только я не знаю чем». Подозрения о каком-то заговоре против него превращались в навязчивую идею. Наконец, как ему кажется, он понял, в чем дело: Герен, связанный с иезуитами, его предал, и, зная, что Руссо тяжело болен, церковники, задерживают печатание в ожидании его смерти: они хотят завладеть его произведением и извратить его в удобном для себя смысле. 18 ноября он написал Мальзербу: «Скоро, месье, Вы с удивлением узнаете о судьбе моей рукописи, попавшей в руки иезуитов стараниями г-на Герена». Эти его подозрения были беспочвенны: иезуитам, накануне их изгнания и рассеяния, было не до «Эмиля». Два дня спустя Руссо получил наконец гранки своей книги. «Ах, месье, — написал он Мальзербу, — я совершил что-то ужасное!.. Жестока участь грустного и больного отшельника — иметь расстроенное воображение и при этом не получать известий о том, что его интересует». Дюшесну он принес свои извинения.
36
Возможно, автор имеет в виду, что это был представитель клана знаменитого итальянского архитектора XVI века Бернардони.