Было ли там еще что-то? В «Исповеди» Руссо намекнул на свое израненное сердце; в «Диалогах» упоминает, что один монах из Монкена подсказал ему то, «о чем он имел глупость не догадываться до сих пор». Знал ли он о неверности Терезы? Ходили слухи, что знал.
Восхождение на гору Пила принесло Жан-Жаку одни неприятности. Целыми днями шел дождь, Султан был «до полусмерти» искусан другой собакой, а сам Руссо вывихнул кисть руки. Как всегда, Тереза принялась выхаживать его, а потом рассказала неприятную историю: у нее случилась потасовка со здоровенной бабищей Вертье, служанкой мадам де Сезарж. Руссо высказал протест против «жестокостей этого бандита в юбке». Вертье отомстила ему: стала повсюду вопить о том, что он якобы пытался ее изнасиловать.
Вскоре наступили холода, и Жан-Жаку приходилось сидеть в четырех стенах. С приближением зимы он попросил мадам Буа де Ла Тур достать ему эпинету[44]. На одинокой ферме свистел ветер; из-за снега, дождя и холода Жан-Жак не мог выходить из дому, и его наваждения возобновились. Он опять воображал себя центром огромной интриги, которая тянулась от всемогущего министра Шуазеля чуть ли не к пресловутой уродине Вертье: все они были подосланы, чтобы его выслеживать, обвинять, предавать и порочить в глазах честных людей. Еще в апреле Рэй спрашивал у Жан-Жака, думает ли он о продолжении своих мемуаров, и он ответил, что не хочет даже слышать о них. Но кто скажет о нем правду, если не он сам? В ноябре, дрожа от страха, что его застанут за этим занятием, Руссо опять принялся за мемуары, прося Небо, чтобы оно избавило его от «двух фурий» — мадам де Буффле и мадам де Верделен, которые хотят его погубить. Он очень боялся, потому что приступал к описанию парижского периода своей жизни, к самым истокам заговора, к выведению на чистую воду ложных друзей. «Больше всего на свете я желал бы похоронить в сумерках времен то, что вынужден сказать… Потолки надо мной имеют глаза, стены вокруг меня имеют уши. Окруженный шпионами и бдительными недоброжелателями, я рассеян и неспокоен; я в спешке набрасываю на бумаге несколько слов — и тут же прерываюсь… Все вокруг меня боятся, как бы правда о них не просочилась через какую-нибудь щель».
Руссо придумал новое начало своей «Исповеди» — блистательное и вызывающее: презирая людей, он обращался теперь к самому Богу за справедливым судом и призывал других предстать перед Его судом, как это сделал он: «Пусть каждый раскроет свое сердце у подножия Твоего трона с такой же искренностью — и тогда пусть хотя бы один скажет Тебе, если осмелится: «Я был лучше, чем этот человек», В 12-й книге он соотносит период осуждения его «Эмиля» с началом большого заговора против него самого: «Так начиналось темное дело, в которое я погружен вот уже восемь лет…»
Когда Жан-Жак писал, он становился храбрым. Страдалец более не хотел бежать от опасности — он был готов смотреть ей в лицо. В середине января 1770 года «г-н Рену» исчез, и Руссо снова стал подписываться собственным именем.
У него созрел план: он должен покинуть Мон-кен. Погода, однако, этому не благоприятствовала, и ему пришлось в страшном нетерпении дожидаться весны. Он не доверял больше никому. В конце марта, когда бедняга Вэй прислал ему новое издание его сочинений, ему хватило минуты, чтобы обнаружить там пропуски, вставки, купюры и заключить: этот человек тоже подкуплен. Оказывается, почта его вскрывалась и отсылалась обратно.
Прежде чем навсегда удалиться от мира, Руссо решил в последний раз раскрыть душу перед господином Сен-Жерменом. Он сделал это в бесконечно длинном письме, которое было своеобразным резюме его «Исповеди», — в этом тексте, хотя и сокращенном, но хватающем за душу и патетическом, его безумие полыхало уже ярким пламенем. Министр Шуазель ненавидит его — этот могущественный человек счел себя оскорбленным и потому наслал на него своих шпионов: «Он со всех сторон оплел меня своими прислужниками, которые втоптали меня в грязь; он выставил меня посмешищем перед всем народом и сделал игрушкой разных каналий». Какой вред, какое зло причинил он, Руссо, этим людям — Гримму, Дидро, д’Аламберу, Гольбаху, Троншену, мадам де Люксембург, мадам де Буффле, — что они с такой безжалостной ненавистью преследуют его? В собственной жизни, простой и честной, он знает за собой одно преступление — то, что он бросил своих детей. Но он искупил это преступление кровавыми слезами! Он не понимает, что происходит; он видит только результат, не догадываясь о причинах. Он знает только, что его не оставят в покое, что натравят на него, если будет нужно, весь мир и сплетут сеть, чтобы его задушить: «Вокруг меня возведут здание тьмы, меня живым похоронят в гробу… Меня не обвинят, не арестуют, не накажут видимым образом. Но незаметно вгрызутся так, чтобы сделать мою жизнь невыносимой, в сто раз худшей, чем смерть». Служители тьмы приписывают ему какие-то отвратительные сочинения, «Буффлерша» толкнула его прямо в когти Юму, Конзье был подкуплен. Все его портреты затерялись, но везде можно видеть портрет, написанный Рамсеем, на котором у него, Руссо, лицо преступника. Его экзальтация граничит с бредом: «До сих пор я претерпевал несчастья; теперь мне надо научиться переносить заточение, боль, смерть — и это не самое трудное^ хуже — осмеяние, презрение, осуждение… Я не знаю ничего величественнее и прекраснее, чем страдать за правду. Я жажду славы мучеников».
Безумие делало его болезненную чувствительность нестерпимой. Этот «осужденный» без доказательств, «приговоренный» без приговора в бреду раздирал себе душу в кровь.
Страдалец решился: со своей «Исповедью» в качестве щита он заявится в Париж, чтобы затравить зверя в его логове. 10 апреля Руссо наконец покинул Монкен. В течение двух месяцев он жил в Лионе, дружески принятый мадам Буа де Ла Тур и мадам Делессер. Он познакомился с Горацием Куанье, негоциантом, любителем музыки и даже ее сочинителем, и предложил ему написать музыкальное сопровождение к своему «Пигмалиону». Представления «Пигмалиона» и «Сельского колдуна» с успехом прошли в маленьком театре городской ратуши. В начале июня Руссо узнал, что было решено заказать скульптуру Вольтера знаменитому Пигалю и что с этой целью открыта подписка среди литераторов. Он послал два луидора, и Вольтер чуть не лопнул от злости.
Руссо покинул Лион 8 июня. Пять дней он провел за сбором трав в окрестностях Дижона; трактир, в котором он остановился, осаждала толпа любопытных. В Монбаре он захотел воздать почести знаменитому естествоиспытателю Бюффону, которого называл «прекраснейшим пером своего века»; сохранилась легенда о том, что он упал на колени у порога рабочего кабинета Бюффона, в котором тот писал свою «Естественную историю». Храбрость Руссо росла по мере приближения к Парижу: он был уверен, что сумеет разрушить «стену тьмы». 24 июня 1770 года Жан-Жак и Тереза расположились в своем прежнем доме Сент-Эспри на улице Платриер.
ДОРОГА К КОНЦУ
Новость о приезде Жан-Жака произвела сенсацию. Итальянские комедианты предложили ему свободный вход на свои спектакли; во время прогулок на него показывали пальцем; любопытные толпились в кафе «Режанс», чтобы посмотреть, как он играет в шахматы. И дело было вовсе не в том, что люди многое о нем знали, — просто он был «знаменитостью». Гримм заметил: «У этой публики спрашивали, что она здесь делает, и люди отвечали, что хотят увидеть Жан-Жака. У них спрашивали, кто такой Жан-Жак, и половина из них отвечала, что не знает, но что на него надо посмотреть».