— Господин полковник, — шепотом позвал он.
— Ну как? Принес? — вместо ответа спросил тот.
Выстрел грохнул неожиданно, солдаты повскакали и, толкаясь, стали расхватывать оружие.
— Ты спятил, пречистая богородица, — зарычал полковник. — Где ты там? Как бы не убить другого…
Джеордже упал в обморок.
На другой день утром русские снова атаковали и, подавив слабое сопротивление немцев, заняли позиции в сотне метров от подвала. Джеордже находился в каком-то тумане. Он забыл обо всем, что произошло в прошлую ночь. Как во сне, услышал он суровый голос:
— Господин полковник, давайте сдадимся… все равно…
Потом грубый окрик полковника: «Расстреляю!» — ропот солдат, угрожающее щелкание затвора, и снова молчание.
Прошла еще одна ночь. Необычная тишина царила в городе, покрытом толстым слоем снега.
Утром у входа в подвал затрещали выстрелы и появились русские с автоматами. Солдаты поднимались один за другим, у некоторых не хватало сил держать поднятыми руки. Полковник Думитреску нес на руках младшего лейтенанта.
Сталинградская армия капитулировала.
Белый город казался пустынным. В небе стояли неподвижные, словно замерзшие столбы дыма, и отовсюду среди белых скелетов танков, автомашин, орудий, телег, кухонь, человеческих и лошадиных трупов брели к Волге немые колонны пленных. Офицеры с ногами, обмотанными в обрывки шинелей, солдаты с накрученными на голову серыми простынями — детские фигуры со сморщенными лицами старцев. По сторонам шагали советские солдаты. Молодые и приземистые, в своих полушубках и валенках, с раскрасневшимися от мороза лицами.
Берега покрытой льдом Волги чернели от народа. Этот необычно тихий человеческий муравейник еле шевелился.
— Конец войне, братцы, — пробормотал кто-то за спиной Джеордже.
— Брешешь, — со злобой ответил ему другой хриплый голос.
На западе беспрерывными глухими перекатами громыхала орудийная канонада.
— Наши стреляют.
— Какое там. Русские.
Механически переставляя онемевшие ноги, Джеордже оказался рядом с одним из своих дальних знакомых — тоже учителем. До последних дней тот находился с немцами и выглядел поэтому не таким истощенным. Он поддержал Джеордже и сунул ему украдкой кусок черного сухаря.
— Русские ничего нам не сделают. Вот те крест, ничего, — раздался за спиной Джеордже чей-то радостный бас. — Вот гляди, один дал мне цигарку, да нечем прикурить.
— Русский офицер сказал, что на первом привале нам дадут горячих щей…
— Горячих?
— Прямо с огня.
Колонна тащилась по снежной дороге. Яркое морозное солнце слепило глаза, и слезы замерзали на щеках мелкими твердыми бусинками.
Джеордже задумался, глядя на эту побежденную, плачущую ледяными слезами армию, которой было наплевать на победу, наплевать на все. Горячие щи… Все тело его сотрясалось при мысли об этих щах, вкус которых он даже не мог себе представить. Джеордже покрепче оперся на плечо соседа, фамилию которого не мог даже припомнить. Вопрос, который он ни разу не высказывал вслух за эти два года, теперь вырвался, как крик, из его груди.
— Что нам здесь понадобилось? Что?
— Ничего, — с недоумением ответил сосед. — Нас послали.
— Ах да, точно. Нас послали… А кто? Кто? — хрипло допытывался он.
Маршал?[22] Он видел его один раз под Одессой. Маленький, рыжеватый, юркий, со стеком под мышкой…
Что это был за человек? Что представляли собой все те, кто развязал войну? Джеордже понимал, что все эти мысли и вопросы всего лишь пустой бред, порожденный голодом и морозом. Но все же они доставляли ему удовольствие, как книга с картинками, которую они перелистывали с сыном в зимние вечера. Закрывая глаза, Джеордже прислушивался к шарканью тысяч ног по обледеневшему снегу, к коротким командам русских и думал, что где-то несколько сытых людей все еще водят пальцем по карте. Все это казалось ему теперь смешным и ненужным.
Мимо медленно проехала открытая машина с несколькими советскими офицерами. Один из них кричал в рупор по-румынски:
— Пленные! Колонна будет распределена по лагерям на марше. До первого — пятнадцать километров. Часть останется там, остальных погрузят в вагоны.
Машина тихо двинулась дальше. Этот говоривший по-румынски голос растрогал Джеордже.
— Пятнадцать километров… Мы пропали… пятнадцать километров, — забормотал сосед Джеордже. — Не опирайся больше на меня, я сам устал… Как же мы… протащимся пятнадцать километров…