— Жалеешь их? — взрывается Павло.
— Чаму же не жалеть? Есть и серед их люди.
— Во, жалейщик! То-то ты здесь на посту, а не с нами…
— У мине, товарищ, одна рука на десять ртов… Да и ваш брат, партизане, тоже подкармливаются через нас. Вы ж не сеете, не сбираете, хто ж вас кормит, коли не такие калеки да бабы по вёсках[10]?
— Умный! — ворчит Павло. Он не умеет сдаваться даже в споре.
— А може, партизане, закурить найдется? — спрашивает белорус.
— Не жми на мозоль, — стонет Павло. — Дадим закурить, как перескочим. А сейчас тихо. Я пойду за таратайкой. Этот хлопец с тобой посидит. И тихо. Станешь удирать — он тебя из «вальтера» на звук щелкнет, как дурного.
— К кому удирать, к немцу? — спрашивает мужичок. — Дурень я якой?
— Ладно, тихо…
Павло исчезает. Шурка и постовой присаживаются на рельс рядышком.
— Ты не бойся, я поряд сяду, от так, — шепчет мужичок и прижимается к Шурке плечом. — Я не втеку.
— Чего мне бояться?
— Чего… Упрыгнул бы, разве б ты стал стрелять? Не можно вам шуметь… И деликатный ты.
— Почему это? — обижается Шурка.
— Так оно… Чую. Другой бы руку заломал до слез, а тебе соромно. Ой, война… Ты не вчитель? У меня дочка за вчителем.
— Тебя как зовут? — спрашивает Шурка. Ему хочется знать хоть что-то о человеке, которого он не видит в темноте и которого, наверно, больше не встретит — лесная война велика.
— В вёске Шуркой кличут. Я простой. А тебя?
— Я… Зови меня Петро.
— Ага. Ну, на короткую встречу и хватит; Петро так Петро.
Они сидят в темноте, прижавшись друг к другу, — Шурка, который Петро, и просто Шурка из вёски, ведут шепотную беседу под звездным, затихшим небом.
— Я того еще перепугался, что у нас учора один постовой зник начисто. Был — и нема. Тимка с нашей вёски, малец еще. Такой хороший малец… Яки-то люди шли в ночь через дорогу, може, ваши, партизане, и он зник. С ними ушел или увели, кто ведае… Ты, Петро, спытай там своих, може, знают. Шо мине дуже не нравится— шапку Тимка оставил. Кабы сам пошел, охотно, разве б оставил? Шапка!..
— Не сам пошел?
— Ой, не сам.
— А куда эти люди двигались?
— На тую сторону, вот как вы…
— А семью Тимкину не тронули?
— Вроде нет.
— Да…
— Больше у вас тут никто не пропадал?
— Не.
Шурка из вёски больше не отвечает. Он замолкает настороженно.
— Ты что?
— Рельса запела, — шепчет постовой, охранитель новой имперской магистрали.
Партизанский Шурка, распластавшись на шпале, прикладывает ухо к металлу. Легкий звон наполняет рельс. Тревога, пробежав быстрые металлические километры, вливается в ухо Шурки звенящим холодком.
— Дрезина?
— Не, — отвечает Шурка из вёски. — Поезд. Дрезина проезжала тольки перед вами, проверяла усе. То тяжелый. Слышь, как звенит. Скорее бы вам…
Похрустыванье ветвей доносится с вырубки. В пяти шагах от насыпи, на полотне тумана, появляется несколько темных пятен. Коронат и Павло осторожно проводят таратайку с высоко сидящим Миколой между невидимыми под ногами пеньками.
У насыпи фигуры медленно выползают из тумана. Белое озеро как будто выталкивает их. Слышно, как копыта Мушки царапают насыпь, скользят.
— Э, однорукий, Шурка! — сипит Павло. — Давайте!
Они вчетвером, в семь рук, хватают таратайку.
— Пусть этот ваш… слезет, подсобит, — шепчет постовой Шурка, оказавшись под темной фигурой Миколы.
— Не может, — отрезает Павло.
— Раненый, выходит… Ну, с богом.
Терпеливая Мушка рвется вверх. Поднатужась, поспешая за старанием Мушки, они переносят таратайку через рельсы и спускают ее по ту сторону насыпи. Полотно уже гудит глухим гулом, им наполнен, кажется, не только металл, но и шпалы, песок. За лесом видны переливающиеся огни. Мощные, многочисленные огни, непохожие на свет обычного паровозного прожектора.
— Ну, колхозничек, давай! — в темноте Павло отыскивает руку постового. — Ты следы наши прибери, чтоб не сказали хозяева, что гости были худые, грязь нанесли…
— Та разве ж я такой дурный? — отвечает Шурка из вёски. — Руку, было такое, оторвали, а голову оставили, вот каб было светло, вы б разглядели, шо вона на плячах сидит…
— Ну и добре.
Павло на миг замирает. Уже слышно тяжелое, мерное чаханье паровозов, преодолевающих подъем.
— Эх, составчик добрый идет! — вздыхает Павло. — Сундук! Ну ничего…
— Вы, може, где увидите самого Парфеника альбо Фендоса, — шепчет однорукий. — Так скажите — стоим мы через пять наших на одного немца. Нехай партизане выбирают верно… Ох и эшелоны здоровые гонит, то ж куды там…