Лунный свет, косо падающий назад, за спину Шурки, набирает силу, покрывает листву, ветви, дорогу тонким инеем, и, когда оглядываешься, облик зимы угадывается легко и зримо, как, бывает, в ребенке угадываются черты взрослого. А впереди — глубокая осень, чернота и зреющие дожди. Но немного уже осталось до Груничей, немного. В тени и как будто под защитой Миколы вышагивает Шурка, он почти спокоен.
У Короната же, высматривающего из-под нахлобученной шапки придорожные кусты и прислушивающегося к мерному сапу Мушки, в душе сквознячок тревоги. Не нравится старому ездовому этот выеденный последней четвертью месяц, не нравятся проступившие на земле длинные тени, не нравится, как Мушка начинает стричь ушами, вытягивает слегка голову, будто стараясь принюхаться, и чуть замедляет шаг. Хорошее времечко для засады, очень хорошее. Идут они, как в печную трубу, а сами воронами на снегу, только слепой не разглядит. И когда дорога берет чуть в сторону так, что месяц оказывается левее, Коронат направляет лошадь поближе к затененной обочине. Да и лесок, к счастью, поднимается, крепнет, мелколесье сменяется чернолесьем — дубком, ясенем, березкой. В случае чего можно и свернуть в чащу. Ничего, скоро, скоро Груничи. Трудный у них путь, да и у самой глубокой криницы сыщется дно…
А месяц смешался было с белыми, вытянутыми, как вербный лист, облаками, но потом словно бы впитал от них свет, перелил его в свою щербатую чашку, засиял в полный накал, а облачка потемнели. Для Павла этот месяц — как сухой ячмень беззубой кобыле, как мешку дыра… Идет разведчик и тихо клянет разгорающийся перед глазами свет. И хоть перешел Павло под косой зубчатый гребень тени, падающей слева, все же нет-нет да и попадет он в просвет, как под ракету. Нехорошо… Затвор своего трофейного автомата Павло давно отвел и с предохранителя снял. Закрыться огнем в случае чего — дело полусекундное, но только, конечно же, если эти самые «охотнички» раскинули засаду и притаились паучками в ожидании добычи, то они могут опередить. Тут самое важное — не даться втихую, предупредить своих, что поспешают следом. Тут важно колокольчиком прозвенеть… Ну а если повезет и удастся в горло вцепиться фашисту — Павло всегда готов разменять одну свою жизнь на чужую дюжину, это будьте добры. Пальцы его в вечном своем беспокойстве отбивают бесшумную чечетку на рукояти автомата.
Так проходят они, поднимаясь к какому-то лесному водоразделу, выгарину, где торчат обугленные, с коротким ершиком сухих сучьев стволы, где земля черна и даже под светом месяца словно бы накрыта огромной тенью, минуют небольшую луговинку с высокой седой травой, покрытую кое-где серебристой пеной от густых метелок вейника, вступают в чистое, заполненное косыми лунными лучами, густо и сладко пропахшее еще не отцветшим вереском сухое высокое чернолесье, царство берез, дубков и одиночных сосенок. Как будто ясен в этот час лес, как будто виден насквозь — уже не та глухая и темная жовтневая ночь, что вначале, — но косой свет низкого еще месяца рождает такие длинные и причудливые тени, так сплетает воедино травы, ветви, стволы, так резко соединяет белое и черное, сияние бересты и графит дубов, что обмануться недолго и бывалому, с точным глазом лесному человеку. Трава на луговине с пеной вейника поверху вдруг окажется островком тумана, выгарина — участком облетевших осин, а сухое чернолесье, сделай лишних несколько шагов, превратится в заболоть…
Обманны, очень обманны жовтневые ночи, когда лес замирает в ожидании среди туманов, мелких дождичков, первых робких снежков, инея, когда влажные и густые хащи[11] еще хранят тепло, клочья лета, а зима уже запустила в поляны и луговины длинные белые щупальца, прокатывает по траве острые пробные морозцы. И как будто застыл лес, как будто лишен жизни, но тем громче и неожиданнее ночная возня крупных и крикливых птиц, остающихся на зимовку, соек, сорок, ворон, тем резче звучит голос подзадержавшихся пролетных гостей дроздов и объявившихся вдруг снегирей и свиристелей, а треск сбрасываемых деревьями к зиме отсохших ветвей заставляет то и дело настораживаться… может, под чьей-то ногой хрустнула ветка? Может, и птичья возня не случайна?